Спустя пять минут он уже бросил поводья служке в своем временном пристанище, ударом ноги открыл дверь:
— Эй, хозяин! Бочонок вина и жареного поросенка мне в светелку!
Наверху князь успел скинуть шубу и ферязь, забросить в угол сапоги, когда мальчонка занес на блюде небольшой липовый бочонок с уже выбитой крышкой и двумя расстегаями с капустой на отдельном блюде:
— Поросенок в печи, боярин. Как зажарится…
— Принесешь, — метнул в него новгородской чешуйкой Андрей. — Все, иди!
Он встал у стола, кубком зачерпнул вина из бочонка, тут же осушил емкость, черпнул еще и уселся на лавку:
— Что за проклятая судьба! Хочешь добавить своей Отчизне новые владения — умри.
Хочешь помочь ее величию — разоряйся! — Андрей опрокинул в себя кубок, откусил немного от пирога, выпил еще, потом еще немного.
Умом он понимал, что задуманная царем реформа нужна, даже необходима. Ему, сыну двадцать первого века, трудно себе представить страну, в которой мэры и губернаторы перед каждым призывом решали бы: а дать ли нам ныне в армию призывников? Сколько дать? А вот меня давеча в Москве обидели — возьму, и призыв в области отменю! Или допустить, что Сталин после нападения Гитлера умолял бы Иркутский обком: дайте, дайте людей для защиты Москвы! А те вяло бы отвечали: «Да недосуг!».
Но ведь здесь, вокруг как раз такие порядки и сохранялись! Далеко ходить не надо: он, князь Сакульский, четыре года отлынивал от службы — и его семьдесят хорошо обученных бойцов, два полных взвода, сидели рядом с ним, не отлучаясь ни на южные засеки, ни на шведскую войну.
Самое время вспомнить сталинские порядки…
— Прости, княже, — распахнув дверь, внутрь шагнул заиндевевший, дышащий холодом Пахом. — Отстал. Не надо ли чего?
— Нужно, — кивнул Андрей. — Бери кубок, садись. Черпай до краев, дядька. Выпьем давай.
— За что, княже?
— А вот про это лучше не спрашивай, — попросил Зверев и опрокинул очередной кубок.
Умом… Умом он понимал, что уже через сто лет нигде в Европе не будет никаких баронов с дружинами, графьев с армиями, да и герцоги смогут похвастаться разве что титулом и богатством — у кого оно уцелеет.
Армии станут принадлежать только императорам и королям. Дворянин, захотевший показать удаль, сумеет обнажить шпагу, лишь записавшись в офицеры, лишь на чужой службе — никак иначе. И русский князь будет стоять в общем строю точно так же, как и бывший боярский сын, и чуть-чуть впереди потомков бывшего холопа. Умом он понимал, что каток исторической неизбежности накатывается, и его не остановить.
