Незнакомец у стойки вызвал сдержанное удивление. Громилы обступили Тоську-Шарапа, тот им что-то рассказывал, оживлённо жестикулируя и тыча время от времени пальцем в Лыкова.
Подошёл крепкий бородач в тужурке со споротыми контрпогонами, бросил коротко:
— «Рапорт».
Лыков протянул ему бумагу, и тот ушёл с ней во внутренние комнаты.
Уже все посетители трактира беззастенчиво пялились на сыщика. Тот спокойно стоял у прилавка, ожидая приглашения.
Бородач быстро вернулся, молча кивнул, приглашая за собой. Видимо, он был немногословен.
В большой квадратной комнате с мещанской мебелью Лыкова ожидал Верлиока. «Иван» оказался рослым, хорошо сложенным мужчиной лет 35, со щегольскими усами и подвижными весёлыми глазами. Гостя он встретил приветливо.
— Проходи, садись! Как там Сохатый? Эй, водки человеку, живо!
Алексей коротко рассказал об их совместном приключении.
— Да, дела… Может, ему пока у нас лечь в лаванду?[94]Я ему тут всё обеспечу по первому разряду, никакой эффенбах не сыщет.
— Пока нельзя, — рассудительно ответил Алексей.
— На вокзалах, на заставах — везде пасут, вытерки ломают[95]; очень строго. Надо немного обождать. Плакат и соргу я ему дал — отсидится.
— Ну, Рафаил парень головастый, сам допетрит. У тебя что за нужда ко мне? Он пишет — ты ищешь двух мазуриков. Помочь требуется?
— Да. Я здесь человек сторонний. Мазурики где-то в Москве, но с липовыми паспортами, новых имён их я не знаю. Натворили в столице и теперь прячутся. Один бывший офицер, по фамилии Рупейто-Дубяго. Рыжий, осанистый.
Выжига ещё тот. Второй при нём ординарцем. Мишка Самотейкин, колбасник.
Верлиока задумался.
— Офицер, а при нём колбасник? М-да… Что-то такое я слыхал, но самолично не знаком. Вроде, есть здесь такие; но где? На Сретенке могут залечь, там притон на притоне. Ещё в Проточном и в Котяшкиной деревне, где самый сброд околачивается. Это то, что под моей рукой.
— Помоги сыскать, я заплачу.
«Иван» рассердился:
— Этого не хватало! Сохатый за тебя просит — и довольно. Он меня в Томской пересыльной отбил.
Там два куклиша четырёхугольной губернии[96] в лазарете варначили. Я после побега больной был, слабый; Рафаил заступился. Я должник его.
Молчаливый бородач в тужурке прервал их беседу. Он подошёл к Верлиоке и что-то долго шептал ему на ухо.
— Ну? — удивился «иван». — Ловко!
И повернулся к Алексею:
— Говорят, ты Шарапа побил?
— По-отечески… Парень-то не яманный, чего его зря обижать.
— А Сиплого с его ребятами уже немилосердно помял.
