Через несколько мгновений ко мне подскочила Юлиана и, задыхаясь от быстрой ходьбы, села в мою машину. Я включила прослушку.
– Полина!
Я приложила палец к губам. Мол, тише, потом поговорим.
– Да никуда она больше не пойдет!
Это был голос Хомякова. Он говорил чуть приглушенно. А вот Ангелина Романовна вообще шептала, поэтому не все ее слова были слышны разборчиво:
– А если она… на тебя жаловаться?
– Меня есть кому прикрыть. Мой непосредственный начальник…
Дальше – опять неразборчивое бормотание.
– А если она дальше пойдет? В прокуратуру, например?
– Слушай, Романовна, запасись-ка ты на всякий случай справкой, что у этой мамаши не все в порядке с головой.
Ты же говорила: послеродовой психоз и что-то там еще… Сможешь такую бумажку достать?
– Это сложно. Но возможно. Только это стоит немереных денег…
– Ну и что? У тебя с этим проблемы?
– Не в этом дело. Кто возьмется такую справку выдать? Это же статья!
– А то, что ты до этого вытворяла – не статья? Раз уж ты выперла на эту дорожку – теперь по ней до конца! Тебе отступать некуда.
– Хорошо. Насчет справки я, конечно, договорюсь, так, на всякий случай…
– Вот, вот, подстрахуйся. А здесь я тебя прикрыл, как и обещал. Вряд ли она сюда еще раз сунется. А если и сунется…
Тут Хомяков что-то прошептал, но так тихо, очевидно, Ангелине Романовне на ухо, что мы ничего не разобрали."
"– Ты поняла, Романовна? Так что не дрейфь! Я свои денежки честно отрабатываю. Мы с тобой все хорошо продумали. А если она на нас кому-то пожаловаться вздумает, так на этот случай у тебя справочка будет наготове, мол, у мамашки с башкой не все ладно! Тем более, ты сама говорила: она старородящая, без мужа… Зачем ей вообще этот высерок, не понимаю? Ну залетела неизвестно от кого, ну не подсуетилась вовремя, не избавилась… Так теперь чего ей гоношиться-то? Странные вы, бабы, ей-богу! Так что иди и не парь мне мозги! Хорошо, что принесла то, о чем я просил.
Я это надежно спрячу. Иди, Романовна, иди! Некогда мне, у меня личная жизнь начинается!
– Ты что, зазнобу себе завел?
– Завел, еще как завел! Красавица! Я о такой давно мечтал.
Глаза черные, как угольки, смелая, умная! М-м-м… Конфетка, а не девочка!
– Смотри, голову не потеряй! «Конфетка»! Тридцать лет тебе, а говоришь, как мальчишка. И не обольщайся уж больно-то. Если она такая красавица, то что ж она тогда с эдаким… с таким, как ты, пошла?
– С каким это «таким»? – возмутился Хомяков.
– Ты-то далеко не красавец.
