То есть похвалу, как мы условились еще в мае: я сдаю экзамены на «отлично» — она хвалит. Но возникали сомнения, что она выполнит обещание, потому что в последнее время мама всем своим видом показывала, как ей в тягость жизнь, и лучше бы сдохнуть.
Ну нет так нет. Может, хоть немного за нас порадуется.
Дома нам навстречу выбежал Борька, спросил:
— Ну как?
— По пятерику! — Наташка аккуратно сняла модные импортные кроссовки, подаренные бабушкой, и рванула в кухню — хлопнул холодильник, загремела посуда.
Борис все так же смотрел выжидающе.
— «Отлично» у меня и у нее, — объяснил я и вдруг понял, что он жаждал получить пятьсот рублей и его больше интересовало, сумел ли Илья списать. — Ты проиграл. Возвращай деньги.
На его лице отпечаталась вся скорбь еврейского народа, он тяжело вздохнул, и я не удержался.
— Нехорошо радоваться неудаче товарищей. Кстати, как там мама? Она должна нас с Наташей торжественно похвалить.
Борис вздохнул и кивнул назад, в сторону спальни.
— Закрылась, ревет.
Не будет она вас хвалить.
— А что случилось? — спросил я, предполагая, что вряд ли что-то серьезное.
Борис пожал плечами.
— Пришла с работы с опухшим лицом, закрылась и час не вылезает.
— Разберемся.
Разувшись, я направился в зал, постучал в спальню, но мне никто не ответил. Я потарабанил настойчивее. Шевельнулось дурное предчувствие, сжали горло невидимы пальцы.
— Ма-ам?
Когда я собрался вламываться, мне ответил протяжный всхлип. Фу-у-ух! Живая, уже хорошо.
— Можно войти? — Я толкнул дверь и скользнул в комнату.
Мама сидела на кровати, закрыв лицо и раскачиваясь из стороны в сторону. Похоже, ее психическое состояние ухудшилось, как бы она не скатилась в депрессию! Не в хандру, которую трепетные девы ошибочно называют модным словом, а в декомпенсированное клиническое состояние, когда гормоны радости то ли не выделяются, то ли организм их не видит, и у человека все силы уходят на борьбу с желанием умереть. Тут только психиатр поможет.
Я уселся рядом, осторожно положил руку ей на плечо и доложил:
— Мы с Наташей сдали экзамены на пятерки.
Отреагировала мама неожиданно: обняла, повисла на мне и завыла. Ее трясло, руки сводило судорогами. Я прижал маму к себе, понимая, что это не манипуляция, а пора вызывать бригаду санитаров, а то она еще в окно выйдет.
Немного успокоившись, но продолжая дрожать, она запричитала:
— Господи, прости, уныние — грех, я больше не буду. Я жить хочу.
