— Блин, актер я никудышный, сейчас бы слезу пустить! — Только вы можете помочь. Родители разводятся. Отец вынес все из квартиры, и деньги, что мы собирали нам на одежду к школе. Даже сахар забрал! Нам теперь есть нечего. Я понимаю, как вам будет сложно это сделать, — я сложил руки на груди, — пожалуйста, возьмите маму обратно на работу!"
"Недовольство на ее лице сменилось озадаченностью. Одинокая женщина, а насколько я знал, Жо была в разводе, наверняка считает, что все мужики — козлы, и должна проявить солидарность.
— А почему она сама не пришла? — просила Жо уже мягче, и я внутренним взором чуть ли не увидел, как сквозь коросту жадности в ее душе пробиваются ростки человечности.
Нужно подпитать их, пробудив сострадание.
— Она… Не может. Это вчера случилось, с ней бабушка. Ей очень нужно на работу, иначе… — я покачал головой и протяжно вздохнул, — не знаю.
Я уставился ей в глаза, и она отвела взгляд. Почесала ручкой щеку и проговорила, глядя на шкаф:
— Посмотрю, что можно сделать. Ничего не обещаю… Это ведь не от меня зависит! Бюджет нам урезали.
Ага, урезали — выгрызли дыру зубки, которые наели такую жо.
— Теперь я — старший мужчина в семье, — продолжил я, — в моих силах только так о ней позаботиться.
Ух ты ж ешкин кот, буду во ВГИК поступать — она растрогалась! Наверное, ей безумно захотелось иметь такого сына — который маленький, но заботится.
— Я постараюсь, — сказала она дрогнувшим голосом.
— Спасибо! — просиял я. — Огромное вам человеческое спасибо! Я верю, у вас получится! Очень на вас рассчитываю! До свидания.
Когда вышел из ее кабинета, захотелось почесаться. Липкое противное ощущение осталось, все-таки ментально мне не четырнадцать, противно так вот сопли разводить. Ладно, представлю, что играю в спектакле и успешно прошел отбор. Будь мне шестнадцать, уже не сработало бы, а так — ребенок просит за маму… Но все равно хотелось сплюнуть.
Павел Романович, привыкай! Эту карту придется часто разыгрывать, если хочешь добиться успеха. Будем надеяться, что человечность в ней победит жадность.
Так, с основной задачей справился, теперь — чинить телек. Желательно, чтобы к приезду мамы он уже работал, а то как же они без телевизора? Мне-то все равно, двадцать лет жил и еще тридцать два года проживу, а детвора затоскует.
У подъезда бабка Тонька щелкала семечки в гордом одиночестве. Я с ней поздоровался, она подалась вперед и заголосила:
— Павлик, деточка! Ирод ентот, я видела, вещи вывозил! И телевизор увез, кобель проклятый.
