«А чего это я должен уходить? Я тут балкон стеклил. Уходит тот, кому плохо».
Сейчас отец обижен и зол — его, такого прекрасного, отвергли, вынесли за скобки, обнулили! Да как они могли? Но, когда остынет, по идее, он должен все взвесить и сделать так, как наиболее выгодно.
Зажегся свет, все высыпали на крыльцо, кроме матери.
— Будем надеяться на лучшее, — сказал я и вернулся во двор.
Наташка показала дороге средний палец и бросила:
— Вот и проваливай, урод!
— Я так понял, домой мы не поедем? — жалобно спросил Борис.
Бабушка погладила его по макушке.
— Сегодня вы будете спать у меня.
Похоже, выспаться опять не получится. Мать свернулась калачиком на диване и рыдала, никого к себе не подпуская — наверное, винила нас, что мы разрушили ее счастье.
Оно вроде понятно… Но непонятно. Точнее неприемлемо. Как можно любить своих мучителей? О тебя ноги вытирают, а ты: «Божья роса!» Или дело тут в другом?
Или просто очень много латентных мазохистов, которым надо, чтобы их плеткой охаживали? Но они не хотят признавать свои наклонности и тащат непроявленные желания в повседневность?
Или просто страх одиночества сильнее самоуважения? Не понять мне этого.
Вот ведь мозг какая загадка! У всех он имеет одинаковое строение, и это обманывает, потому что функционирует он по-разному, а мы предъявляем требования к другим, как к себе. У тебя же есть ноги, они работают — почему же ты ползешь? «Ах, мне невыносимо, когда земная твердь ударяет в мои нежные стопы».
Я подозвал Наташку и попросил:
— Присмотри за матерью, ей сложно сейчас, а женщину может понять только женщина.
— Сестра кивнула, я продолжил: — Завтра поеду домой, разведаю, что и как. И еще надо мать на работу вернуть, потому что, если ее чем-то не занять, она свихнется.
* * *Школу мы с Борисом прогуляли, поехали сразу домой — выяснить, что там происходит. Брат опять начал трястись, и на разведку я пошел один, рассчитывая на то, что отец уже на работе.
Было рано, и местные бабки еще не высыпали на скамейку. Впервые я об этом пожалел — свидетели мне бы сейчас не помешали.
Поднявшись на наш второй этаж, я обнаружил, что дверь в нашу квартиру открыта.
Набухался, что ли, папаня с горя? Я аккуратно переступил порог. В квартире царил разгром, как после воров: вещи валялись на полу, ящики были вывернуты. И что это значит? Я распахнул шкаф в прихожей, не обнаружил там отцовскую одежду и улыбнулся, метнулся на кухню, высунулся в окно и крикнул Боре:
— Заходи! Чисто!
Брат рванул наверх. Я огляделся и выругался.
