К ДОТу, где я ее совсем недавно предупреждал о том, что эта ситуация скоро случится, мы пришли с другого конца. Было темно глаз выколи. Через пролом между плит мы залезли внутрь, затрещало под ногами битое стекло.
— Спички есть? — спросил я.
— Ща.
Наташка принялась шарить по щелям, у нее тут была заначка: спички и сигареты.
— Вот! — в мою руку лег коробок, слава богу сухой.
Среди груды мусора я нашел пленку и кусок арматуры, обмотал ее и воткнул в щель, поджег. Получился факел, роняющий горящие капли расплавленного полиэтилена — ш-шух, ш-шух, ш-шух.
Развернув Наташку к свету, я осмотрел ее лицо. Вроде нос не сломан, иначе появились бы синяки под глазами. Правый глаз заплыл, губа рассечена — аптечка с перекисью как нельзя кстати. Сестра послушно сидела, запрокинув голову, и лишь шипела, пока я промывал ссадины и запихивал в нос ватные турунды, чтобы остановить кровь.
— Спасибо, — пробормотала сестра, губы ее задрожали, глаза заблестели.
Всхлипнув, она повисла у меня на шее и мелко затряслась, выплескивая обиду и слезами, и словами.
Наверное, каждый подросток в гневе бросал родителям или хотя бы раз думал: «Зачем вы меня рожали?» Я не знал, что ответить. Наташку бил озноб. Когда слезы иссякли, она тихонько скулила, а мне вспоминалось, как отец учил Бориса, что девочек бить нельзя. Выходит, дочь — не девочка? Или не человек?
Конечно не девочка — она уже почти женщина.
— Я с тобой, — не уставал повторять я, потому что знал: кто-то должен быть рядом и поддержать, чтобы она знала — ей есть на кого опереться, она не одна.
Сколько продолжалась истерика — десять минут, тридцать, час — я не понял. Когда она закончилась, я сел на мусор, Наташка легла прямо на обломки кирпичей, лишь чуть их растолкав, положив голову мне на бедро. Факел давно прогорел, оставив вонь жженой резиной. На одной ноте протяжно пищал сверчок, стонала болотная птица. Издали донесся и сразу оборвался женский смех.
— Что теперь? — проговорила Наташа. — Куда мы пойдем? Нам же жить негде! Мы бомжи!
В ее словах было столько уверенности, что я ненадолго проникся нашим бедственным положением, но быстро кое-что вспомнил и сказал:
— Есть где.
Мы пойдем к бабе Эльзе.
Наташка аж трястись перестала, завозилась, поднялась на локте.
— Она же конченая неадекватка и не общается с нами! Она нас прогонит.
— Кто сказал, что баба Эльза конченая? — усмехнулся я. — Отец? Ты с ней разговаривала хоть раз?
В ответ донеслось сопение.
