С сотником, конечно, весело, но надо и меру знать, она всё же нечисть, а то как чего заподозрит. Потому отклонялась и поспешила в терем, где тут же нагоняй от Вильфриды получила: передал князь весточку. А тут ещё и Прошка накинулся, дескать, нечего ей, нечисти, с людьми таскаться, всех так подведёт. Кто знает, как люди примут вести о том, что князь нечисть в городище притащил?
Обидно стало: она же всего лишь хотела немного тепла, что всем бабам хочется. О чём тут же и сказала.
Домовой ещё пуще разошёлся.
— Счастья ей бабьего надобно, ишь чё удумала, — кричал он, уперев руки в боки.
— Да какая из тебя баба?
— А самая обычная, а то и сам не ам, и другим не даёт, — не отставала Гранька.
Вернувшиеся с торжков Мила с дочкой лишь ахнули: посреди горницы самая настоящая кикимора стояла, в юбке из тины, волосы зелёные, стоит да на домового кричит. Страх взял, но виду не подали. А Прошка их заметил.
— Вона, ходят везде, всем разболтают, утопить их, и делов. Незачем они нам.
Сердце Миларады в пятки ушло: не за себя боялась, за дочку.
Упала в ноги вышедшей на шум Вилы, не губи, прошу, дочку, заголосила. Та, уже уставшая от шума, разогнала всех по углам, а Милу за собой позвала. Села в горнице на лавку, усадила перед собой бабу.
— С чего я вас губить стану? А?
— Ну так это ж домовой твой говорит, — начала она.
— А ты его слухай боле. Ежели вы нам вреда делать не станете, жить будете тихо, то и я вас не трону, — успокоила ведьма женщину.
Долго они ещё говорили. Поняла Миларада, что не желает им Вильфрида зла, но и домочадцев своих в обиду не даст.
Может, они и нечисть, но другой семьи у неё нет. Даже жалко бабе её стало: выросла, почитай, без ласки материной.
Расспросила её и про князя, заметила, что тянется сердце девичье к тому, а что-то не пущает. Решила вызнать, что ж так девку тревожит. Сама не понимая с чего, Вилька как есть всё и выложила: мол, и обида давняя, и страх, как оно-то, княгиней-то стать после болота, да и не до любви сейчас, не то время.
— Ну то дело нехитрое, — улыбнулась Мила.
— Хозяйство вести нет разницы в каком дому. Я сама из семьи купца, а муж мой человек дружинный был, пока подлое не задумал, — она на миг потемнела лицом, вспомнив мужа. — Но справилась со всем, окромя одного. Не смогла остановить подлость их с дочкой чёрную. А теперь вот сама челядью стала, у тебя в дому служу. А как справитесь, так-то и порешите, быть вам вместе или нет.
Вильфриде стало жаль эту немолодую женщину, столько всего перенёсшую.
