— В шалаше и недели не выдюжить. А от земли тепло идёт.
— Избушку бы срубить… Ты где лопату достал?
— У одной вдовы позаимствовал.
— Мне калик сказал, тут покровителей нет. Мы же для них, как зеки, каторожники…
— Каторжников на Руси любили…
— Это на Руси. Здесь нас презирают. Калюжный засмеялся:
— Это верно! Тоже не ожидал такого приёма!.. Но я же казак. Если мне не дают — беру сам.
— Ладно, пойду я… — Ражный встал. — Скоро вечер, темнеет рано…
Чувствовалось, что дерзкому араксу, вне правил вызвавшему боярина на поединок, было тоскливо одному.
— Оставайся, переночуешь? — с надеждой предложил он. — Я вон камелёк в берлоге сложил, почерному можно топить…
— Нет, нельзя мне оставаться, брат, — с сожалением проговорил Ражный, заглядывая в берлогу. — Нам сейчас лучше поодиночке, каждому в своей норе…
— Почему?
Ражного подмывало рассказать, что ещё будет время, когда бренка разведёт араксов по двое, чтоб вырывали друг у друга «я» вместе с корнем, но это была чужая тайна, доверенная лично ему…
— Мы вдвоём с тобой до такого договоримся, — усмехнулся он, — что наутро сбежим из этого леса к чёртовой матери.
И никогда не узнаем, что же замыслил наш духовный предводитель. Вместе со своими опричниками.
— Да что замыслил? — Калюжный вонзил лопату и сел на порог своего жилища. — Убирают конкурентов! Всех строптивых в Сирое — глядишь, половина в мир уйдёт. А остальных подомнут, скрутят. Такое ощущение, будто они бессмертные!.. Или решили сгубить Засадный Полк!
— Будь здрав, Сергиев воин! — Ражный помахал рукой.
— Поживём — увидим!
Вечером мороз несколько спал и даже ветерок стал пошумливать в кронах, а он все шёл и шёл в прямо противоположную сторону от берлоги Калюжного, уже по привычке высматривая места, пока совсем не стемнело и не вызвездило.
Разводить костёр он не решился, опасаясь выдать своё присутствие, снова по-кабаньи забрался под развесистую ель, наломал лапника и сел, свернувшись в эмбрион, — не спать, подремать до рассвета.
Однако трижды засыпал на минуту-две и вздрагивал от отчётливого и близкого стука топора по мёрзлой древесине. Проснувшись, он выслушивал шум ветра, далёкий скрип дерева и снова погружался в дрёму, уверенный, что специфический звон хорошо закалённого лезвия ему грезится, ибо за этот день он не раз думал о топоре, с которым в лесу не страшны ни голод, ни холод.
К утру Ражный окончательно озяб, вылез из укрытия, быстро разделся и растёрся снегом.
