— В Сиром Урочище араксов охватывает тоска, — проговорила она жестковато, но уже без прежнего металла в голосе. — И от этого вы воспринимаете мир в иных красках, Вам кажется, он ярче, сочнее, ароматнее. Вы как раненые в госпитале, всякая сестричка нравится.
— Как зовут тебя, дева?
Уйдя из мира на Вещеру, кукушки добровольно жертвовали своим именем, как и все сирые.
Она не захотела назваться, а значит, не думала покидать эти леса.
— Ступай, пока не стемнело, — проговорила дева, опустив взгляд.
— А я отдариться хотел, с лихвой, — Ражный снял и положил к её ногам тулуп и сверху — топор.
— Коли ступать велено — пойду.
Затем сел, снял сапоги, переступил босым через огонь и ушёл без оглядки.
А дома его ждал незваный гость — невысокий, с мощной сухой жилой, человек лет за шестьдесят. Полуголый от жары, он по-хозяйски сидел на лежанке и читал толстую книгу в старом кожаном переплёте. То ли из-за этого странного для Вещеры занятия, то ли из-за окладистой седой бороды и свешенных на конец носа очков, этот книгочей был похож на учёного мужа начала прошлого века.
Две свечи, зажжённые перед ним, затрепетали от ворвавшегося холодного ветра.
Даже не взглянув на дверь, он дочитал страницу и лишь после этого спросил, с участливым любопытством рассматривая Ражного:
— Чей такой будешь, отрок?
Столь кротким и одновременно высокомерным обращением он напоминал именитого аракса, но странного, и уж точно не был ни каликом, ни странствующим иноком, забредшим в леса.
И на послушника, прошедшего Судную Рощу, не походил: возле двери висела его добротная бобровая шуба, рысья шапка, а волчьи унты сушились у трубы.
Барин какой-то…
Ражный молча затушил одну свечу: недопустимое расточительство жечь сразу две…
— А ты бы прежде сам назвался, — сказал он сдержанно, — коль пришёл в мой дом.
— Так ты и есть Ражный? — гость как-то смущённо свесил ноги и отложил книгу. — Вот ты какой… Ну, здравствуй, брат.
Сквозь мягкую, профессорскую манеру поведения и даже некое сопереживание проглядывала скрытая сила, вьдававшая его принадлежность к Воинству.
— А сказали ты, как инок, в тулупе ходишь, — продолжал он стелить мягко, пряча в бороде надменную усмешку. — Сказали, степенный, миролюбивый…. Тебя что, раздели и разули, брат?
Вообще за это его следовало бы выставить на мороз, не глядя на почитаемый возраст и правила гостеприимства, однако в последний миг Ражный сдержался, ощутив, как оцепенела душа.
