Кольца корчились, извивались, меняли форму и цвет, перетекали друг в друга и отчего-то напоминали Данилову его самого.
Он посмотрел-посмотрел, а потом стукнул по клавиатуре — прогнал кольца и вернул эскиз.
Зазвонил телефон, и секретарша переключила звонок на него. Он был уверен, что звонит Марта, и внезапно сильно огорчился, когда она сказала, перед тем как он взял трубку:
— Это Корчагин.
Саша звонил из его квартиры. Папка с договорами никак не находилась.
— На столе в гостиной, Саша, — терпеливо сказал Данилов, — прямо на столе.
— На столе ничего нет, — заскулил плохо направляемый Саша, — я стою напротив стола.
— Ничего нет на кухонном столе. Посмотри направо. Там стоит еще один стол. Деревянный. Квадратный. На нем папка. Увидел?
— Увидел, — сказал Саша с облегчением, — сейчас приеду.
— Спасибо, — поблагодарил Данилов. Он всегда благодарил всех и за все.
Марта его за это ругала.
Нужно было работать, а он путался в своих мыслях, как воробей в зарослях бузины на участке в Кратове, где весело и вкусно пахнет шашлыком и наглая ворона боком скачет по древнему шиферу крыши.
Кто мог разгромить дом Тимофея Кольцова? Кто мог написать на стене «Это только начало»? Кто мог прислать записку «Убийца должен быть наказан»?
И — зачем?! Данилов никак не мог понять — зачем? Он был совершенно уверен: если он поймет, зачем это сделали, он поймет, кто это сделал.
Появившийся к двенадцати часам Веник был печально-официально светел и облачен в офисный костюм.
— Привет, — сказал он Данилову, бросил портфель и уселся в кресло, положив ногу на ногу.
В том, как он это сделал, было что-то глубоко американское и очень-очень брокерское. Данилову стало смешно.
— Привет.
Он вынул из ящика стола две пузатые пачки дивного зеленого оттенка, так греющего людские души с тех самых пор, как «за валюту» перестали сажать, и — одна на другую — выложил их перед Веником.
— Спасибо, — солидно сказал тот, — выручил.
Таня Катко за стеклянной перегородкой встала и зачем-то пошла к другому компьютеру.
Веник проводил ее глазами — Таня была длинноногой, стройной, и юбка у нее открывала ровно столько, сколько можно, чтобы эротика не перешла в порнографию."
"Данилову было наплевать на Танину юбку, но, проследив за взглядом Веника, он решил, что, как начальник-самодур, сегодня же попросит ее выбирать какие-нибудь менее возбуждающие наряды.
— Почему ты мне вчера наврал про одиннадцать часов? — спросил Данилов, пока Веник приходил в себя от зрелища Таниных ног.
