Так сильно, что она не успела ничего с собой сделать, чтобы позорно не зареветь.
Глаза моментально налились слезами. Нельзя, чтобы Данилов заметил. Никак нельзя. Она выскочила из-за стола, оставив его недоумевать, промчалась по коридору и немного постояла у входной двери, сильно и часто моргая. Ей было очень жалко себя и еще больше — ребенка. Неизвестно, почему ей было его жалко, вроде ничего такого не происходило, но тем не менее ей было жалко именно его, такого маленького и непонятного, о существовании которого она еще три дня назад и не подозревала.
Конечно, Данилов не пошел за ней. Он ни за что не поставил бы ее в неудобное положение.
Кретин.
Марта загнала обратно слезы, посмотрелась в высокое узкое зеркало, которое она недавно купила и заставила Данилова повесить, и вернулась в кухню.
— Мне показалось, что у меня сотовый зазвонил, — сказала она Данилову.
— Как тебе рыба?
— Очень вкусно, спасибо. — Данилов не любил рыбу, но всегда считал своим долгом всех хвалить и благодарить. На столе перед ним лежала пачка сигарет и одна сигарета — отдельно.
— Можно я закурю? — спросил Данилов. — Или тебе это неприятно?
— Мне приятно, — уверила его Марта, — самое большое счастье в моей жизни, когда ты куришь в моем присутствии.
— Я только хотел узнать, — пробормотал Данилов, — не вредно ли это. Для ребенка…
— Полезно! — бодро откликнулась Марта. — Если мы будем его постепенно приучать, может, он даже родится с бычком во рту.
Он посмотрел на ее узкую прямую спину. Марта шуровала у плиты, со звоном кидала вилки в посудомоечную машину.
Чайник уже вовсю посапывал — когда только она успела его поставить? Данилову было так грустно, что жить не хотелось. Почему-то ему никогда не приходило в голову, что рано или поздно так все и случится — очередной Петя, которых на глазах у Данилова сменился десяток, решит, что «женский фактор» в лице Марты ему очень подходит, а Марта решит, что ждать больше нечего, и все закончится.
Она перестанет звонить ему на работу — «просто так».
«Я звоню просто так», — всегда говорила она, когда он спрашивал, какое у нее к нему дело.
Перестанет заезжать по вечерам без предупреждения, чего он терпеть не мог. Вернет ему ключи, заберет со стойки свои компакт-диски с блюзами, Леонардом Козном и полоумным Гариком Сукачевым — Данилов не любил ни блюзов, ни Козна, что уж говорить о Сукачеве! Перестанет поражать его воображение кулинарными изысками — «Данилов, это греческий салат, но брынзы не было, и я сунула в него пармезан».
