То есть я хотел спросить, как ты себя чувствуешь?
— Оч-чень хорошо, — ответила Марта почему-то зловещим тоном, — я себя чувствую ничуть не хуже, чем два часа назад.
— Я рад, — сказал Данилов, не придумав ничего лучше.
— Ничего ты не рад. Ты звонишь не за этим. Ты где? На улице где-то?
— Да, я… в Жулебине.
— К Венику поперся!.. — ахнула Марта. — Зачем?! Ты же не собирался!..
— Марта, мы все это потом обсудим. Слушай, ты не могла бы…
— Что?
Ему было так неудобно, что он едва заставил себя договорить до конца:
— Просто случайно… так получилось, что Тарасов завез меня сюда, а я без машины… если у тебя нет других планов, может, ты заедешь за мной, и мы в ресторан сходим, что ли… Или еще куда-нибудь.
Можно съездить в пирамиду за порцией космической энергии.
Марта засмеялась ехидным смехом.
— Я же тебе утром предлагала — давай приеду! А ты что мне сказал?
— Что я тебе сказал?
— Ты мне сказал: я вечером позвоню. А как без машины остался, так приезжай, моя душечка! А я, между прочим, нежная, ранимая и вообще застенчивая.
А ты меня используешь в личных целях.
— Не использую. Ты приедешь или нет?
— Да! — радостно сказала она в трубку. Так ей хотелось к нему приехать, что она даже побаивалась слегка, как бы он не передумал. Нужно не забыть выключить мобильный, как только она выйдет из ванной. Чтобы Данилов не смог ничего отменить. — Где тебя искать и когда? Я быстро не смогу, только часа через полтора.
— Ты помнишь, где живет Веник?
— Улицу помню. А дом и квартиру нет.
— Квартира тебе не нужна, я не хочу, чтобы ты поднималась. Дом четыре, корпус два. Третий подъезд, если заезжать со стороны области. Через полтора часа я буду ждать тебя у подъезда, — распорядился Данилов, обретя почву под ногами. — Кстати, если хочешь, можешь до завтра остаться у меня.
— А как же Лида?! Опять мимо романтического свидания?!
— Пока, — попрощался Данилов.
— Если бы ты был на машине, — успела напоследок выпалить Марта, — ты бы мне и не позвонил. Тебе нужна моя машина, а не я!
— Пока, — повторил Данилов и сунул трубку в карман.
Машина ни при чем, это уж точно.
Он не был готов к разговору с Тарасовым и не был готов к воспоминаниям и к тому, что ему опять придется оправдываться, на этот раз перед «другом детства», а не перед матерью, и к кассете на резиновом коврике готов не был — ни к чему он не был готов из того, что случилось с ним этим утром, включая ванну с краской, в которой он во сне чуть не утонул.
