— Если что-то срочное, я на мобильном. У вас есть телефон капитана Патрикеева?
— Андрей Михайлович, что случилось? — пробормотала Таня.
— У вас есть телефон Патрикеева?
— Не-ет.
— У меня на столе записка с номером. Ира, пожалуйста, позвоните ему и уточните, будут ли они опечатывать дверь и кто из нас должен при этом присутствовать. Я думаю, что не станут. Таня, позвоните мне вечером, я скажу, будем ли мы завтра работать. Ира, свяжитесь с Сашиными родственниками и спросите, не нужна ли наша помощь. Не финансовая, а… человеческая.
Финансовую я предложу сам. Все понятно?
В первый раз в жизни ему было все равно, понятно сотрудникам или непонятно. Не глядя он натянул пальто и вышел из офиса.
Руки были мокрыми и неприятно скользили но рулю, и на светофоре он старательно натянул перчатки. Мать всегда сердилась, что у него влажные руки.
Как у лягушки.
«Что такое с твоими руками? Что ты ими делаешь? Разве можно играть на рояле такими руками?»
Маленький Данилов часто рассматривал свои ладошки, пытаясь понять, почему они не нравятся матери и что он должен сделать, чтобы они ей понравились.
Он стал вытирать их о штаны, и, заметив это, мать всякий раз шлепала его по рукам. До сих пор в ее присутствии ладони иногда начинали сильно гореть.
Когда он перестал играть, — они стали сухими, и он даже забыл, как это — влажные ладони.
До Марты было далеко — много светофоров и пробок в центре Москвы. Он еще раз набрал ее номер и еще раз выслушал предложение перезвонить позже.
«Если с ней что-то случилось, я перестану существовать, — подумал Данилов спокойно.
— Я не умру, конечно, что за глупости. Меня просто больше не будет».
В машине было холодно, а он позабыл про отопитель. Дыхание оседало на стекле, как будто стягивало его белесой пленкой, и время от времени он тер стекло, разрывая пленку.
Если с ней все в порядке, господи, я в тебя поверю. Правда. Я никогда в тебя не верил, и очень гордился этим, и знал, что, кроме физики, химии и биологии, на свете нет ничего, во что можно было бы уверовать, но если с ней все в порядке, я поверю.
Я знаю, что меня не за что любить, господи, и ты, наверное, тоже меня не любишь, но она ни при чем. Пусть с ней все будет в порядке. С ней и с лысым и мягким мышонком, о котором я не знал, что он — мой.
Не ради меня. Ради нее самой. Пожалуйста.
Он просил и ужасался тому, что просит, и ничего не мог с собой поделать. Он знал, что одному — без того, с кем он разговаривал и кого просил, — ему не справиться.
