Вот будто в прямом смысле: сидел с видом благодушным и счастливым, на подначки и шутки реагировал мудрой, ну или дебильной улыбкой. Но на ожившего по недосмотру Богов покойника, готового убивать каждого, уже не походил, и это радовало. Надо полагать, что и мы с князем перестали смотреться так же, потому что народ за столом ожил. Ну, до тех пор, пока чудодейная настойка от отца-настоятеля не убила всех по новой.
Дверь распахнулась единым духом, не обратив никакого внимания на приставленную к ней вчера ещё лавку. Мы решили, что в тесноте, да не в обиде, а от Домны и её назойливых «лебёдушек» это было лучшим решением — тяжёлую мебель сами они сдвинуть не могли, а Вару с Немым, куковавшим снаружи, было строго-настрого запрещено им в этом помогать.
Поэтому манёвр дверного полотна, скажем мягко, удивил. И среагировали все по-разному. Хотя некоторые — вполне одинаково.
Ставр, Рысь и Янко швырнули в появившуюся в дверном проёме громадную прямоугольную фигуру ножи. Причем чей-то клинок сбил в полёте два других, никогда бы не подумал, что такое в принципе возможно.
Но этот, лидерский, впился точно в то место, где должна была по логике и анатомии находиться голова вошедшего. Хотя видно было плохо: от неё меня враз отгородили выросшие за столом фигуры Гарасима и Ждана, вставшие не то, чтобы каменной, но очень труднопроходимой стеной. Особенно принимая во внимание оружие в руках. Буривой и Иван, сидевшие или лежавшие с разных торцов стола, оказались на ногах с такой скоростью, что я и приметить не успел. И у каждого в руках был посох.
И для устойчивости, и для нанесения повреждений.
— Замерли все! Тихо! — рыкнул Чародей, кладя на стол собственный нож, занесённый было для броска. Потому что первый опознал в вошедшей фигуре лавку. Здоровенную, тяжеленную, из толстых досок. Именно она вошла первой. Значит, за ней был кто-то, кто мог, во-первых, догадаться зайти так, чтобы не умереть сразу и глупо, а во-вторых, просто поднять её и удержать на весу. — Лют, что стряслось?
— Прости, княже. Беда, — раздался из-за мебели голос начальника личной охраны великого князя и членов его семьи.
— Не томи! — теперь в голосе совершенно точно не осталось ни хмеля, ни, кажется, хоть чего-то человеческого. Расступились глыбы, Ждан и Гарасим, опустили руки остальные. И на их лицах тень того, что тут кто-то, возможно, некоторое время выпивал, исчезала на глазах. Сменяясь злой, яростной готовностью к действию.
— Ляхи, княже, много. От Люблина выступили, Припятью идут, Пинск прошли.
