Поэтому жалась на своём Чубчике поближе к Бурану и отчаянно смущалась, когда на неё тыкали пальцами и спрашивали друг у друга, громко, без стеснения, звонкие и языкастые здешние бабы. А когда на ступенях собора увидела пылавшие огнём очи великой княгини — вообще чуть было назад не рванула, хорошо Гнат успел под уздцы чубарого подхватить.
Мы же с князем с удивлением обнаружили напротив паперти белёную ровную стену, на которой была кривовато и очень схематично нарисована карта русских земель. Что-то подобное на самом первом совещании Ставки рисовали на шкуре: границы, основные реки и города.
Эта была уже актуальной: «нашими» были обозначены северные земли от Немана до Нарева, а на левом краю в красном ободке сияло новое недавнее приобретение: Люблин. И народ, толпясь на площади многоголовым и многоголосым морем, на все лады поздравлял с этим друг друга, а великого князя — со счастливым возвращением.
Поднявшись по ступеням, Всеслав сперва склонил голову перед патриархом, подойдя под благословение.
— Твоя задумка? — вполголоса спросил Чародей отца Ивана, качнув плечом на великанскую стенгазету-боевой листок за спиной.
— Буривой надоумил, вместе придумали, как сделать. Что за девку привёз? Княгиня того и гляди полыхнёт, — едва ли не шёпотом ответил патриарх Всея Руси, и в голосе его сквозило неприкрытое опасение. Да уж, только этого не хватало.
Князь вывернулся из-под руки владыки, широко шагнув к жене, положив ладони ей на плечи. И понял, что успел в самый последний момент.
— Здравствуй, ладушка-красавица, — он смотрел в глаза Дарёне не отрываясь, внимательно.
Не пропустив момента, когда негодование в них чуть качнулось, как вода в неловко пошевелённом ведре у колодца. — Сироту из Турова привёз, ляхи бабку её при ней живьём сожгли. Прими, как младшую родню. А ту, кто про меня или неё плохое тебе сказал, укажи мне хоть словом, хоть глазом — я ей сердце вырву. И съем.
Сомневаться в том, что Чародей говорил чистую правду, мог бы только тот, кто знал его лучше всех. Как Дарёнка, в глазах которой теперь блеснули облегчение и радость.
— А тебя, муж дорогой, хлебом не корми — дай девок за титьки пощупать, — шёпотом на ухо проговорила она, обнимая, как и положено традицией, вернувшегося из похода мужа, приняв от него братину с его любимым брусничным морсом. — Никто ничего не говорил, сама накрутила себя. А сердце моё и так давно тебе принадлежит, любый мой!
Они обнялись крепко и расцеловались прямо на ступенях собора, вызвав настоящие овации у толпы.
