— Дети все в одном доме, — с каменным лицом сообщил Гера Дракиль. — Ран нет, но пахнет ядом.
— Видимо, их отравили собственные родители, чтобы спасти от издевательств озверевших воларцев, — ответил Ваэлин.
Свою злобу воларцы выместили на немногих оставшихся в живых. На главной городской площади лежала куча расчлененных тел. Отрубленные конечности окружали пирамиду голов. Надо всем этим висела туча мух, вонь разложения была нестерпимой. Ваэлин порадовался, что с ними нет Алорнис, которая наверняка почувствовала бы себя обязанной все это запечатлеть.
— Я был бы вам очень благодарен, если бы вы их похоронили, — попросил он Дракиля, поняв, что на сей раз задержаться необходимо.
— Хорошо, похороним.
Кивнув, Аль-Сорна направился к Огоньку.
— Мы были правы, — крикнул ему вслед вождь сеорда.
Ваэлин обернулся и вопросительно посмотрел на него.
— Что откликнулись на призыв волка, — пояснил тот. — Люди, которые совершают подобное, должны умереть.
* * *— Как-то раз я повстречался с альпиранским императором, — сказал Ваэлин пленному воларцу.
— Он председательствовал на моем суде, а потом пришел ко мне в камеру, чтобы побеседовать с глазу на глаз. Всего только один раз.
Пленный таращился блестящими, ничего не соображающими глазами. Ваэлин выбрал этого парня за молодость и безмерный ужас во взгляде. Его товарищи по несчастью уже свисали с ветки ивы на южном берегу Двух Проток. Когда тела раскачивал легкий речной ветерок, веревки поскрипывали."
"— Об этом мало кто знает, — продолжал Ваэлин, — но император не отличается крепким здоровьем.
Он с детства страдает недугом, поражающим кости. Это такой маленький, худенький человечек, которого всегда носят в паланкине, поскольку его ноги сломались бы, попытайся он пройти несколько шагов самостоятельно. И все же он — человек великой силы, я ощущал ее жар, когда он смотрел на меня. Знаешь, это очень унизительно, смотреть в глаза мужчине и понимать, что по сравнению с ним ты — червяк. После суда носильщики принесли его в мою камеру, посадили напротив меня и ушли, оставив нас наедине.
Хотя император прекрасно понимал, что даже в кандалах я могу вышибить из него дух одним ударом. Я поклонился, и он велел мне встать. По его приказу меня учили альпиранскому языку, поскольку по законам империи подсудимый должен понимать каждое слово, произнесенное в суде. Император спросил, нет ли у меня каких-либо жалоб, я ответил, что нет. Потом он спросил, чувствую ли я свою вину за смерть Светоча, и я снова ответил отрицательно.
