О, этот образованный изувер знал, как досадить несчастному книжнику! В тот день он нарочно приказал мне выучить наизусть поэму Кирваля Дракена, которого вполне можно назвать бездарнейшим из всех воларских поэтов. Его стихи, отвратнее которых еще не слагали в этом мире, полны сентиментальных банальностей и при этом на редкость нескладны и противны человеческому уху. Он дал мне всего час на то, чтобы вызубрить сорок отвратительных строф. Затем я должен был развлечь его, продекламировав сию галиматью, стоя на носу корабля.
Во время декламации по лицу и по спине у меня струился холодный пот: генерал пригрозил смертью в случае малейшей запинки.
— Губы любимой моей — розы бутон,И горят, как огонь, касаясь моих,Плачу от радости я, горюя притом.Ибо вскоре навек потеряю их."
"— Браво! — Генерал захлопал в ладоши и поднял бокал вина, приветствуя меня. — Давай еще!
— Явился герой с мечом наголо,И ярко сверкнула верная сталь…Генерал махнул мне рукой, веля замолчать: по причалу к кораблю подбегал гонец. Он взошел на борт и протянул свиток генералу.
— Прорыв, да? — спросил тот. — Давно пора.
— Да, ваша честь. Мой командир приказал доложить: если ему будет выделено подкрепление, город будет нашим уже к вечеру.
— Обойдется. Резерв мне потребуется для умиротворения остатков этой выгребной ямы. Скажи ему, чтобы прекратил атаковать другие участки и целиком сосредоточился на прорыве. Да, и вот еще что: если город к закату не станет моим, пусть он постарается погибнуть как-нибудь героически, поскольку от меня он почетной смерти не получит.
— Генерал небрежным кивком отослал вестового и вновь обратился ко мне: — Вот ведь незадача! Я, кажется, забыл, на чем мы остановились, раб. Давай-ка начнем заново.
* * *Он заставил меня трижды повторить всю поэму от начала до конца, каждую ее отвратительно бесталанную строчку, написанную неотесанным воларским болваном. В результате они намертво врезались мне в память — и даже сейчас, годы спустя, я помню каждое слово. Может быть, это и не было самое ужасное из всех испытаний, выпавших на мою долю… но, безусловно, одно из самых болезненных.
Он позволил мне удалиться только после полудня. Сам же в ожидании победы уединился с очередной красавицей-рабыней. Я скрылся в своей каюте и рухнул на нары, дрожа от усталости и страха. Если бы мой желудок не был пуст, словно кошель бедняка, меня наверняка вырвало бы. Но даже этот жалкий покой был вскоре нарушен. Дверь распахнулась, и на пороге появился один из рабов генеральской жены.
