Так делал Франциск, так, похоже, делает Хайнрих, так теперь придется жить и Талигу, поэтому замены Алве нет и быть не может. Значит, Рокэ вернется, значит, ты останешься. В конце концов, для чего-то же в семействе Савиньяк впервые появились близнецы…
– Унар Лионель!
– Я! – Эмиль о своей выходке не предупреждал, но кто бы на его месте не пошутил?
Ничего не заподозривший капитан Лаик спокойно кивает и продолжает перекличку.
– Унар Эмиль!
– Я! – Ли с нарочитой лихостью щелкнул каблуками, язык братцу он покажет потом, а может, и не покажет.
Хочет побыть Лионелем? Почему бы и нет…
– Почему бы и нет? – повторил вслух Ли и, обернувшись, не присвистнул исключительно потому, что не был Вальдесом. Холстов и мрамора покойному кардиналу оказалось мало, и он явился во плоти: с наперсным знаком, тенью, вишневой веткой и немалой свитой, скромно жавшейся к левой стене галереи. Больше всего процессия напоминала лаикских монахов, как их описывали мать с Малышом, только свечи сменились ветками – не исключено, что рассветными.
Несмотря на яркий свет, а может, как раз благодаря ему разглядеть лица спутников Сильвестра не получалось, зато сам кардинал был виден просто отлично. Его высокопреосвященство взирал на графа Савиньяка так, словно вновь собирался заговорить о собственной смерти.
2Смотреть в душу огня можно до бесконечности, и Мэллит смотрела, то вспоминая могучее гаунасское веселье, то перебирая жемчуга своего короткого счастья. Она бы не уснула, даже распусти женщина для услуг затянутую подругой шнуровку.
Чужие руки всегда неприятны, но к ним придется привыкать… Сэль стала королевой и не может уподобляться камеристкам, а носить простые платья в чужой стране баронесса Вейзель не вправе. Это оскорбит Роскошную, которая ненавидит гаунау еще сильней, чем дриксенских «гусей». Она смирится с тем, что Мелхен побывала в Липпе, ведь так решил регент, с которым никогда не спорил Курт, но станет расспрашивать обо всем и ошибиться в ответах нельзя…
Свеча замерцала, и девушка поднялась, чтобы снять нагар, но не смогла найти щипцов.
На подоконнике, где Мэллит их всегда оставляла, одиноко лежал уставший от плачей кот. Завтра подруга решит его судьбу и судьбу злобной Гудрун, так и не смирившейся со своей участью. Трехцветная признавала лишь Сэль, прочих ждали рычание и исполненные когтей лапы, а черно-белого ей хотелось загрызть. Царственная обещала, что все изменится, нужно лишь дождаться охоты, но Мэллит в подобное верилось не слишком.
