Победитель Алисы мог себе такое позволить, его запутавшийся в собственных затеях преемник – нет, но скульпторы ваяют, что велено. Живые скульпторы. На что намекала галерея, подсовывая уже третьего Сильвестра, Ли пока не понял, возможно это было напоминание об их с Рокэ ошибках. Они слишком долго заставляли себя видеть в Дораке второго Диомида, хотя и человек был не тот, и время другое. То, что сорок лет назад стало спасением, незаметно превратилось в удавку на шее, сорвать которую, как это ни дико, удалось благодаря гоганской интриге.
Сбрасывать Сильвестра с каминной полки Ли, само собой, не стал, как не сбросил бы Вольфганга, пусть тот и проиграл Бруно. Старики делали, что могли, их больше нет, есть вы; с вас и спрос – и за недодуманное, и за недоделанное. На всякий случай Савиньяк коснулся нагретого солнцем мрамора; на ощупь камень казался настоящим. Некоторые вещи понимать необязательно, но объяснить их тянет хотя бы для себя.
Держа в уме игры с бесноватыми, шагнуть непонятно куда и получить парад мерзости и почти смертельную ловушку…
Осознанно пройти по старым следам и найти на одной стене осыпающееся прошлое, а на другой… будущее? Свежее, яркое, пустое.
Вот вам небо, земля и травы, а кто по ним пойдет, чем прославится, что натворит, то неведомо никому и зависит от всех. Предопределения нет и быть не может, есть столкновение воли, закономерностей и случайностей, как и говорят астрологи. «Зверю цена жизнь, а смерть – цена зову», таков закон. Вступление в древнюю игру для двоих третьего – это воля и случайно обретенное знание.
Знание… Святой Танкред с орденской совой на груди, взявший себе имя «Диамнид» Эрнани, превращенное в школу аббатство, бесконечные переходы, тесные кельи, книги и приборы. То, что Франциск загнал первых унаров именно в Лаик, еще могло быть случайностью, но сами танкредианцы избрали для своей резиденции абвениатское святилище совершенно осознанно. А Лионель Савиньяк осознанно вошел в открывшуюся перед ним дверь.
Покой озарений, закатная буря в черном камне, черно-белые мозаичные плитки, сужающиеся стены, разбитые статуи, занавешенный пыльным полотном камин… Двойник того, из которого вещал унар Валентин.
Лаикскую галерею возвели, когда абвениатство уже было растоптано, но танкредианцы не только вольно или невольно пробились в неведомое, они как-то смешали само время. Разделенные чуть ли не тысячелетием монахи собирались в своей обители, увлекая за собой юность и смерть бывших унаров.
