– Господин барон, я в свою очередь согласен с тем, что самоуважение не может считаться пороком.
– Это очевидно, – с довольным видом подтвердил бергер. – Самоуважение и гордость с гордыней несовместимы и ей ненавистны.
– Ойген, – неожиданно для самого себя вмешался Эпинэ, – так чем все-таки обуян Леворукий?
– Я не готов рассуждать о том, в чьем существовании сомневаюсь, к тому же мы рискуем позабыть о празднике. – Райнштайнер не садился, следовательно, он все еще произносил тост. – Сейчас для нас важно уяснить, что гордыней является осознание себя средоточием мира.
Обуянные гордыней не в состоянии за своими делами, замыслами и обидами увидеть главное и общее для всех.
Удачи и успехи они приписывают исключительно себе или вообще не замечают, полагая естественными, а в неудачах обвиняют других, судьбу или высшие силы, как бы мы их ни назвали. Эти господа всегда готовы возроптать, будучи обойдены по службе или в завещании, даже если это справедливо. Готовы возненавидеть не оценившую их девицу, счастливого соперника и просто шутника, задевшего их самолюбие.
В обычные годы это не столь опасно, но в Великий Излом истинный маяк гаснет, а ложные горят особенно ярко. Выбор перестает быть делом одной лишь совести, поскольку он так или иначе влияет на то, что народ гоганов очень удачно назвал Шаром Судеб…
Барон по своему обыкновению раскладывал всё… нет, не по полкам – по ножнам и ольстрам. Мало того, о чем-то подобном не раз рассуждали и Енниоль с Левием, да и сам Робер пытался уразуметь, что за безумие творится вокруг, но следить за мыслью Райнштайнера отчего-то не получалось.
Голова упорно кружилась, одни слова словно бы куда-то проваливались, зато другие обрастали эхом, к тому же поблизости негромко заиграла гитара. Робер огляделся и никого не увидел, только столкнулся с растерянным взглядом Арно. Тоже услышал? Но не прерывать же барона… Эпинэ покосился на Валентина, тот с наисерьезнейшей миной внимал продолжавшему рассуждать барону. Гитару Придд либо не слышал, либо она ему не мешала.
Отчаявшись понять хоть что-то, Иноходец, не дожидаясь тоста, залпом осушил свой бокал. «Змеиная кровь» оставила на губах привкус осенней горечи.
– Эту боль уже выжгли грозы, – утешила непонятная гитара, – это сердце опять забьется…
Сердце забилось в самом деле, вернее, оно заколотилось – бешено, неистово, как в бою или во время скачки, – в ушах зашумело. Робер рванул воротник и, пошатываясь, выбрался из-за стола.
