На всякий случай Смульская перестала задерживаться на работе и просила мужа выходить ее встречать.
После этого эпизода Виктория вроде бы успокоилась, телефонные звонки прекратились, Смульские выдохнули, но рано. Всю зиму в почтовом ящике периодически появлялись письма от Ткачевой, в которых она изливала Борису Витальевич душу, жаловалась на трудное детство и молила о любви. К сожалению, Смульский, как всякий смертный, не мог предвидеть будущее и поэтому без сожаления выкидывал эти послания в мусорное ведро, а если бы знал, как обернется дело, то сохранил бы в качестве доказательства хоть парочку.
Казалось, тактика избрана правильная и проблема потихоньку сходит на нет, но тут нападению подверглась уже дочка Смульских. Девушку зажали в том же самом углу, тоже крутили ножом перед лицом и попросили передать матери, что если она, старая корова, не отвалит, то сначала останется без дочери, а потом сдохнет и сама.
Тут, как изящно выразился Высоцкий, «двери мозгов посрывало с петель» у всего семейства, и трудно их за это винить.
Дочку для пущей безопасности посадили под домашний арест, а Борис Витальевич получил ультиматум, что или он раз и навсегда разбирается с этой мразью, или с ним действительно разводятся.
Борис Витальевич не помнил номер телефона Вики, а листочек, где тот был записан, давно выбросил. Он с трудом восстановил в памяти маршрут, по которому подвозил девушку после их встреч, и поехал туда, не имея четкого плана. Ткачева жила возле Обводного канала, в старом доме, расположенном в центре квартала, плотно спрессованного из таких же домов и изъеденного дворами-колодцами.
Припарковав машину на улице, Смульский с трудом сориентировался в этом лабиринте, нашел нужную парадную, остановился покурить и тут понял, какого свалял дурака. На часах почти одиннадцать вечера, Вика мирно спит в одной из квартир по этой лестнице, а поздний час не позволяет стучаться к соседям и спрашивать, в какой именно. Он собрался ехать домой, но тут в арке появилась Вика.
Дальше начался диалог стенки со стенкой. Борис Витальевич, внутренне кипя от ярости, унижался и умолял оставить его и его семью в покое, а Вика рисовала упоительные картины их будущей семейной жизни, ибо они созданы друг для друга, как он сам неоднократно ей говорил."
"Он старался быть с девушкой ласковым, но любому самообладанию есть предел. Когда Вика назвала его жену «старой пиявкой», Смульский обругал ее матерно.
