Очень жаль, что сразу не насторожился…
Гортензия Андреевна пожала плечами:
– Вполне рядовая просьба. Даже у конченых подонков в душе иногда вспыхивают искорки родственных чувств, особенно на пороге смерти.
– Тогда я тоже так подумал, но, с другой стороны, когда тебе вышка корячится, тут особо уже не до племянников. Ну, задним умом мы все крепки. Короче говоря, сейчас действительно появляются схемы лечения детской онкологии, которые ведут к полному выздоровлению, но они дорогостоящие и пока в большом дефиците.
Видимо, Евгений Степанович предложил устроить ребенка на такое лечение, если Кольцов возьмет вину на себя.
– Господи, а Петровскому-то зачем это было надо? – воскликнула Гортензия Андреевна.
Дубов развел руками:
– Теперь не спросишь, а самому гадать – дело пустое, чужая душа – потемки! Не исключено, что научное тщеславие. Запутывая следы и отводя подозрения от Смульского, Евгений Степанович набросал психологический портрет, максимально далекий от Бориса Витальевича, и он по несчастью совпал с личностью Кольцова.
Вот Петровский и возжаждал славы прорицателя. Или он решил, что вылечил своего приятеля Смульского от мании, тот раскаялся и дал честное пионерское, что больше так не будет, но менты-то ищут! А вдруг найдут? Но тут как по волшебству появляется Кольцов, и вуаля! Дело раскрыто, тема закрыта. Живите спокойно, Борис Витальевич!
– Все равно как-то странно, – протянула Гортензия Андреевна, – как уважаемый и компетентный психиатр согласился на такое ужасное нарушение профессиональной этики и вообще всех человеческих понятий?
– Возможно, Смульский знал о нем что-то неприглядное и шантажировал его?
– Что-то более неприглядное, чем укрывательство маньяка?
– Вы правы, поведение, мягко говоря, странное, но зато все сходится, – сказала Ирина.
– Из соображений безопасности Петровский не мог вести никаких записей, поэтому при каждой встрече передавал Кольцову координаты двух-трех тел, сколько запоминал со слов Смульского. Все приходилось из уст в уста, любая бумажка могла оказаться роковой, как у шпионов.
Иннокентий Михайлович добросовестно заучивал информацию во время конфиденциальных бесед с психиатром, а позже озвучивал следователю, и все катилось как по маслу, пока Петровский не умер.
– Но почему тогда Кольцов сразу не признался, что оговорил себя?
– А кто ему доложил о смерти психиатра? – фыркнул Дубов. – В любом случае тот ясно дал понять бедняге, что шаг вправо шаг влево, и ребенок выкидывается из протокола.
