Может, попросить Голицына помочь сменить тебе имя, фамилию. Спрятать в той же Сибири?
— Нет, мам, я без всякой замены имени «спрячусь» через несколько месяцев в военной академии. Планы те же — Академия Суворова. Уж туда ни люди Урочеева, ни тем более чертовы бритиши не дотянутся, — заверил я, хотя сам видел эту ситуацию несколько иначе. Если сказать точнее, я не успел ее достаточно обдумать, и все нынешние соображения были лишь повторением мыслей прежнего Алекандра Елецкого. Мыслей довольно сложных, путаных.
С ними я разберусь в ближайшие дни на основе своих гораздо более широких возможностей, которых не было у прежнего Саши. А бритиши — сволочи они, почти что во всех мирах. Подкуп, интриги и подлость — вот их ремесло.
— Скорее бы сняли этого негодяя Урочеева! — выпалила графиня. — Почему же император не замечает очевидного⁈ — чуть помолчав, она решила: — Мы сделаем так: я найму для тебя телохранителей и обращусь к Голицыну, чтобы он подсказал, как разумнее распорядиться с документами Петра Александровича, чтобы обезопасить тебя.
Пока не поступишь в академию, надежды люди будут сопровождать тебя в школу и вообще за пределами дома. Завтра же решу эти вопросы."
"— Нет. Этого делать не надо, — отверг я. — Не хочу, чтобы за мной кто-то ходил хвостом. Да и позорно это. Вся школа смеяться будет. Что касается Голицына, он тебе вряд ли что подскажет. Здесь все просто: передать документы кому-либо, означает подставить под удар этого человека, при этом не сняв рисков с нашей семьи.
Еще раз, мам, — я взял ее за руку, обращая больше внимание на сказанное: — Все прекрасно понимают, что результаты исследований папы можно скопировать. Если мы отдали кому-то документы — то это не значит, что у нас нет их копий.
Озабоченная моей безопасностью, мама никак не хотела принять эту простую и ясную мысль, в то время как прежде она слыла человеком очень здравомыслящим.
Посидев с ней еще минут пятнадцать и успокоив ее, чем смог, я поднялся в свою комнату.
Первым желанием было прилечь и в тишине, покое разобраться со своим новым телом, но едва я лег и расслабился, как пожаловал врач. Что поделаешь, пришлось ненадолго почувствовать себя подопытным кроликом. К моему неудовольствию лекарь оказался излишне внимательным, даже въедливым, разглядывал синяки на лице, губы, заплывший глаз, словно эти явления в его практике были чем-то этаким, выдающимся.
