В марте он зарезал пристава Емельянова, известного строгим отношением к местному населению…
Толстой перебил:
— А ведь я многократно просил его быть человечнее! И вот результат.
— …Нарбутт и его сообщники снова промолчали, — продолжил Лыков.
— Но они же хотели как лучше! — взорвался обер-полицмейстер. — Неужели вы этого не понимаете?
— Не понимаю, ваше превосходительство. Убивают русских офицеров, а сыскная полиция знает, но молчит. Не понимаю!
— Вы же сами общались с третьей жертвой, этим несносным штабс-капитаном Сергеевым.
Я ведь приезжал в ресторан, беседовал с кельнерами. Отвратительное поведение, недостойное офицера!
— Значит, за это кишки наружу? — чуть не выкрикнул Лыков. — В ресторан вы приехали. А в морг не нашли времени спуститься? Не видели, что Млына сделал со штабс-капитаном?
Лицо генерала налилось кровью, но он промолчал.
— После казни Сергеева титулярный советник Нарбутт совершил очередной служебный подлог, — продолжил Алексей. — Он навел полицию на шайку русских громил. Которых по его просьбе предоставил некий Строба, он же Велки Эугениуш.
Этот человек — уголовный «король» всей левобережной Варшавы. С ним у пана Нарбутта, оказывается, были такие вот доверительные отношения… Неслучайно Велки Эугениуш счастливо избежал тюрьмы за все годы своей преступной деятельности. Можно лишь догадываться, какие еще сделки имели место между ними!
— Это бездоказательно, — возразил обер-полицмейстер почти спокойным голосом. — Но я хочу поговорить не об этом. Да, Витольд Зенонович ошибался.
Хотел как лучше для русско-польских отношений… И решил лично истребить злодея и положить конец насилиям. За свои ошибки он заплатил жизнью. А теперь после вашего рапорта его пожилая мать не получит пенсии.
Коллежский асессор смешался. Вопрос пенсий всегда очень болезненный. Люди служат десятилетиями, а потом по капризу начальства их оставляют ни с чем. А тем более старухи матери… Прав генерал. Убитых офицеров уже не вернуть, да и нет среди них чистеньких…
— Я понял вас, ваше превосходительство.
Постараюсь сформулировать свой рапорт так, чтобы мать титулярного советника Нарбутта не лишилась пособия.
Толстой обрадовался, долго благодарил, даже перекрестил напоследок. А у Лыкова осталось впечатление, что его снова надули. Под вывеской добрых побуждений…
На исходе следующего дня состоялась еще одна встреча. Лыков возвращался из следственной тюрьмы, как вдруг его обступили трое корпусных мужчин. Алексей сразу узнал старшего, с фигурой циркового атлета.
