Он тихо рассмеялся.
— Договорились, Крамер, — подмигнул, называя меня девичьей фамилией. — Буду ждать тебя. Иначе умру бездетным и попрошу написать на могиле, что это Поленька Крамер виновата.
Я начала улыбаться. С ним всегда так было.
— Ты спрашивала, Полина, хочу ли я попробовать с кем-то серьезно. Хочу. С тобой. Не знаю, что выйдет, но мы ведь не торопимся?
— Паша…
— Просто знай, если я тебе буду нужен, просто напиши.
Я слабо улыбнулась. Я не обещала. Ничего. Больше ни в чем не уверена, даже в самой себе.
На улице слышалась привычная вечерняя суета неоживленной авторазвязками улицы. Дети играли чуть ли не на дороге, иногда слышался лай и стрекотала летняя живность. Так хорошо, если бы не было так плохо.
Я открыла калитку и ступила во двор, замерла на мгновение и улыбнулась, прикусывая губу: дети играли с Лениным и Сталиным. Те заливались счастливым лаем, гоняли друг друга и щипали за хвосты. Дети. Они прекрасны в своей легкости и способности быстро переключаться.
Они не тратят детство на долгие слезы, и это правильно. Мы, взрослые, поплачем за них.
— Мама! — меня заметил Ильдар и бросился встречать. — А где ты была целый день? — Лиана тоже подбежала.
Я обняла обоих и поцеловала темные макушки, вдохнула родной запах. Вот в ком я уверена — мои дети. Да, с ними порой непросто, и капризы, и упреки, свое «я» отстаивают будь здоров! Но я точно уверена, что они будут любить меня всегда. Какой бы плохой и неправильной меня не называли другие.
— Гуляла, — ответила и взяла за руки, повела в беседку, где сидела мама и свекровь. — Добрый вечер, можно с вами? — пыталась разрядить скорбную обстановку.
Мама наскоро вытерла слезы и тоже улыбнулась. Мы сели пить чай: вспоминали папу, не болезнь и борьбу, а из детства: как в Москве жили, как ночами в институте вирусологии сидели, а мама дома переживала, потому что дозвониться нам не могла: думала загуляли, а мы научной деятельностью занимались!
Да, так правильно. Это верно.
Вспоминать с улыбкой, а не бесконечно рыдать. Всем будет спокойнее, а папа точно был бы доволен. Он никогда не любил печальных женщин.
— Мам, а папа где? — я вздрогнула, услышав невинный детский вопрос. — Я звонил ему, а он не отвечает, — хмурил брови Ильдар.
— Я не знаю, — положила в рот крупную виноградину. — Перезвонит.
Странно, но мне было все равно где, с кем, что с ним. Абсолютная пустота. Вырвано с корнем все светлое, что оставалось.
