Они лишили ее памяти, имени, внешности… будто она никогда не жила на свете. А вот Лео… любопытно, как они сумели вырезать воспоминания о тебе, а главное… почему о тебе?
Я закрываю лицо ладонями. Виктор обнимает меня, утешая, и я не сопротивляюсь до момента, пока кто-то второй не устраивается рядом, рыдая у меня на плече.
Им оказывается Клык. Я шарахаюсь от них обоих, перебираюсь на кровать к Кальвадосу.
Соплями меня всю залил!
– Прости, что так грустно получилось, – вздыхает Виктор, пытаясь отлепить от себя Клыка.
– Я надеялся тебя порадовать, а не расстроить. Но мы выясним, что произошло с Лео. Обещаю.
– Тебе сильно досталось из-за меня от главного врача? – тихо спрашиваю я. – Ох, скажи ему, пожалуйста, что я заплачу за разбитое стекло.
– Нет, ты сама извинишься перед ним. Он хочет убедиться, что ты точно не чокнутая, прежде чем выпускать. А про стекло забудь. Я уже все решил.
– Ты не можешь платить за меня.
– Пф, клопик, знаешь, сколько зарабатывают фэйсы?[1] – вмешивается Кальвадос.
– Особенно этот желтоглазый жук. Да можешь во всех палатах пойти окна разбить, он не обеднеет.
Не успеваю я открыть рот – раздается удар в дверь. Все подпрыгивают. В палату влетает человек с маленькой черной Библией и крестом в руке. Он кричит нелепицу про Судный день, и я во всех красках ощущаю, что нахожусь в психиатрической клинике.
– Сияние сильнее тьмы, – завывает пациент, размахивая Библией, – Бог наш судья, покайтесь во грехе, нужно каяться!
Он кидается ко мне, и я вскрикиваю от ужаса.
Два санитара – за секунду до того, как сумасшедший бы вцепился в меня, – хватают его под руки. Пациент отбивается, держится за железную спинку кровати – она со скрежетом движется следом. Парень воет, как дикое животное. Санитары отрывают его около минуты.
Виктор закрывает меня собой. Клык в панике спасает мышей. Кальвадос помогает санитарам, и втроем они утаскивают парня за дверь.
– В палату шестьдесят шесть! – кричит кто-то в коридоре.
Я подбираю с пола Библию. На первой странице обнаруживаю надпись карандашом:
«Если твой глаз соблазняет вершить справедливость, то избавься от него, ибо не ты создал божье творение, не тебе его и судить».
– Ты цела? – раздается знакомый голос у двери: высокий, интеллигентный и взволнованный.
Адриан останавливается передо мной, с улыбкой осматривает Библию. В его руке смычок.
– Все в порядке, – киваю я.
– Я тоже живой. Спасибо, что спросил, – ерничает Виктор.
– Извини, я тебя не заметил.
