Только бы горошинки так не торопились. О чём я их и прошу тихонько, поглаживая живот. А они, кстати, решили, видимо, сразиться, кто первый на выход, и устроили потасовку.
А дальше всё происходит как в тумане. Приёмный покой роддома, мажор, мило пожелавший мне не лопнуть по пути к ступеням, Вася, бледная и суетливо объясняющая медсестре в приёмном, что мне надо срочно рожать.
А потом тишина.
Она наступает так резко и быстро, когда Васю с моим пальто и ботинками выставляют за пределы фильтрационной комнаты, и я остаюсь тут только с медработниками.
Тут так тихо и спокойно, что даже кажется, будто время течёт иначе.
И на мою панику при очередной схватке реагируют так, будто ничего не произошло. Всё так медленно: сначала расспрашивают о данных, дают заполнить документы, потом говорят лечь на кушетку и подключают аппарат КТГ.
Будто я тут не рожаю, а просто так пришла.
Через десять минут спускается врач — мужчина лет пятидесяти с посеребрёнными висками и строгими глазами.
Исследует КТГ, а потом ещё и говорит возгромоздиться на смотровое кресло.
— Приготовьте операционную. Неонатологов предупредите, что двойня, пусть подготовят кювезы.
— Какое кесарево сечение? — жалобно спрашиваю, а у самой слёзы на глаза наворачиваются. — Зачем кювезы?
— Карина, не беспокойтесь, у вас же двойня. Тридцать четыре недели — детям может потребоваться дополнительная стимуляция. Вы хотите рожать сама? Зачем этот риск? Тем более, что плодный пузырь излился у дальнего плода, который будет идти вторым.
Чем дольше он без амниотической жидкости, тем хуже для него.
— Делайте как нужно, — киваю врачу. — Я не враг своим детям.
— Умница, — мягко улыбается врач и уходит готовиться к операции.
Меня перекладывают на кушетку, запретив идти ногами, и тоже поднимают куда-то на лифте, помогают переодеться и снова куда-то везут. Я только успеваю держаться за крестик на груди и считать лампы на потолке, проплывающие над головой.
Страшно, честно скажу.
Я в больницах никогда не лежала, и операций мне никогда не делали. И все эти иглы, капельницы, этот запах и прочее — пугают. Но я стараюсь взять себя в руки, ведь я знаю, ради чего я здесь.
Ради моих детей. А это мощный стимул быть взрослой и осознанной.
В операционной меня кладут на стол и говорят ждать. Медсёстры пока гремят инструментами, готовят всё. А я лежу и смотрю на потолок. Некомфортно быть без белья, хорошо хоть рубашку надели.
