В последующие годы я очень часто вспоминала эти слова. И чем дольше я над ними думала, тем больше боялась, что стану неправедной женщиной. Иногда я не могла сдвинуться с места, настолько боялась ходить, наклоняться или приседать, как они. Но никто никогда не учил меня, как надо наклоняться, поэтому я знала, что наверняка поступаю неправильно.
Мы с Шоном прослушивались на мелодраму в нашем театре. На первой репетиции я встретила Чарльза и половину вечера набиралась смелости, чтобы заговорить с ним. А когда заговорила, он признался мне, что влюблен в Сэди.
Конечно, это было далеко от идеала, но зато у нас появилась тема для разговора.
Домой я возвращалась с Шоном. Он сидел за рулем и смотрел на дорогу так, словно она его смертельный враг.
– Я видел, как ты разговаривала с Чарльзом, – сказал он. – Тебе же не хочется, чтобы люди думали, что ты из таких девушек?
– Из каких?
– Ты знаешь, о чем я…
На следующий вечер Шон неожиданно зашел в мою комнату и обнаружил, что я подкрашиваю ресницы старой тушью Одри.
– Ты красишься?
– Ну да…
Шон повернулся, чтобы выйти, но в дверях задержался.
– Я думал, ты лучше… А ты такая же, как все.
Он перестал называть меня сладшей местрой.
– Пошли, Рыбьи глазки! – крикнул он мне как-то раз в театре.
Чарльз с любопытством посмотрел на него. Шон начал объяснять это прозвище, а я принялась хохотать, надеюсь, достаточно громко, чтобы он замолчал. Я смеялась, словно мне нравилось, когда меня так называют.
Когда я впервые подкрасила губы блеском, Шон назвал меня блудницей.
Я была в своей комнате, смотрелась в зеркало и пыталась сделать все правильно. И тут в дверях появился Шон. Он сказал это словно в шутку, но я тут же стерла блеск с губ. Вечером в театре, заметив, что Чарльз смотрит на Сэди, я снова подкрасила губы. И тут же увидела, как скривился Шон. Когда мы возвращались домой, атмосфера в машине была напряженной. На улице подморозило. Я сказала, что мне холодно, и Шон наклонился включить печку. А потом остановился, хохотнул и опустил все стекла в машине.
На меня словно ведро со льдом опрокинули. Я пыталась поднять хотя бы свое стекло, но он поставил замок. В ответ на мои просьбы Шон только смеялся.
– Мне холодно, – твердила я. – Мне очень, очень холодно.
Так мы проехали двенадцать миль. Все это было бы веселой игрой для двоих, если бы у меня так не стучали зубы.
Я боялась, что стану неправедной женщиной. Иногда я не могла сдвинуться с места, настолько боялась ходить, наклоняться или приседать, как они.
