Мы никогда не торжествовали, потому что наша сила воли иссякала гораздо быстрее конской. Некоторых нам удавалось приручить настолько, что они не шарахались при виде седла. Были и такие, кто терпел человека на своей спине и позволял прокатиться по загону. Но даже дед не рисковал отправляться на этих конях на гору. Природа их не менялась. Это были безжалостные, сильные аватары из другого мира. Седлая их, мы пытались вторгнуться в их мир. И рисковали собственной жизнью.
Первым домашним конем в моей жизни был гнедой мерин.
Он стоял рядом с загоном и деликатно брал кубики сахара с ладони Шона. Была весна, мне было четырнадцать. Прошло много лет с того времени, как я прикасалась к лошади.
Мерин был моим, мне подарил его двоюродный дед по материнской линии. Я подходила к нему очень осторожно, будучи абсолютно уверенной в том, что при моем приближении конь встанет на дыбы, начнет лягаться или попытается укусить. Но он обнюхал мою рубашку, оставив на ней длинный мокрый след. Шон дал мне сахар. Конь почуял угощение и стал тыкаться в мои пальцы, пока я не раскрыла ладонь.
– Хочешь покататься? – спросил Шон.
Я не хотела. Я страшно боялась лошадей – или того, что в них видела: тысячефунтовых дьяволов, главная задача которых – вышибить тебе мозги. Я предложила Шону самому покататься, а я посмотрю на него из-за изгороди.
Я отказалась давать коню имя, поэтому мы стали называть его Годовиком. Он уже был приучен к уздечке и стременам, поэтому Шон принес седло в самый первый день. Увидев седло, Годовик стал нервно рыть землю копытом.
Шон двигался медленно, чтобы конь привык к запаху упряжи. А потом уверенно, но без спешки, прижал седло к его широкой груди.
– Лошадям не нравится то, чего они не видят, – сказал Шон. – Лучше всего дать им привыкнуть к виду седла. А когда твой конь привыкнет к его виду и запаху, можно уже и седлать."
"Через час седло заняло свое место. Шон сказал, что можно садиться. Я залезла на крышу амбара, так как была уверена, что ограда загона не выдержит ярости коня.
Но когда Шон оказался в седле, Годовик просто поскакал вперед. Он на несколько дюймов приподнял передние копыта, словно собираясь встать на дыбы, но, подумав, опустил голову и поставил копыта на землю. За мгновение он признал наше право скакать на нем. Он принял мир таким, каков он есть, а в этом мире он принадлежал нам. Он никогда не был диким, поэтому не слышал оглушающего зова другого мира, мира горы, где можно было никому не принадлежать и не ходить под седлом.
