И не в том, что отец был психически болен, а мама подчинялась ему. Мой стыд проистекал из-за того, что отец толкал меня к лязгающим лезвиям Ножниц, вместо того чтобы отталкивать меня от них. Мой стыд проистекал из тех моментов на полу, когда я знала, что мама в соседней комнате предпочитает не видеть и не слышать моих мучений – и не быть моей матерью.
Я придумала себе новую историю. Стала популярной гостьей на ужинах, рассказывая об охоте и лошадях, о свалке машин и борьбе с лесными пожарами. Рассказывала о своей замечательной матери, повитухе и предпринимателе, о своем эксцентричном отце, работяге и религиозном фанатике.
Думала, что наконец-то смогла честно взглянуть на жизнь, которую вела прежде. Конечно, это было не совсем так, но верно по большей части: верно в отношении того, что произойдет в будущем. Я верила, что все изменится к лучшему. Мама обрела свою силу.
Прошлое было призраком, нематериальным и не имеющим над нами власти. Значение имело только будущее.
32. Сварливая жена в пространном доме
В следующий раз в Олений пик я вернулась осенью: Ба-под-холмом умирала.
Девять лет она боролась с раком костного мозга. Теперь же бой был проигран. Я только получила место в докторской программе Кембриджа, и тут пришло письмо от мамы. «Бабушка снова в больнице, – писала она. – Приезжай быстрее. Думаю, вы увидитесь в последний раз».
Когда я приземлилась в Солт-Лейк-Сити, бабушка то приходила в себя, то снова теряла сознание. В аэропорту меня встретил Дрю. К тому времени мы были уже не просто друзьями.
Дрю сказал, что отвезет меня в Айдахо, прямо в больницу.
Я не была здесь с того времени, как привезла сюда Шона много лет назад. Когда я входила в белый, стерильный вестибюль, то не могла не думать о нем. Мы нашли бабушкину палату. У ее постели сидел дед и держал бабушку за тонкую руку. Глаза бабушки были открыты, она посмотрела на меня.
– Это моя маленькая Тара, она приехала из Англии, – прошептала бабушка, и глаза ее закрылись.
Дед сжал ее руку, но она спала. Сестра сказала, что она проспит несколько часов.
Дрю предложил отвезти меня в Олений пик. Я согласилась. Только когда гора замаячила на горизонте, я подумала, что совершила ошибку. Дрю слышал мои рассказы, но приводить его в наш дом все же было рискованно: жизнь – это не история. Вряд ли они захотят играть те роли, которые я для них написала.
В доме царил хаос. Повсюду сновали женщины. Кто-то принимал заказы по телефону, кто-то смешивал масла или процеживал настои.
