Как-то днем в конце семестра я зашла перекусить в кафетерий рядом со столовой и увидела там группу студентов из моей программы. Они сидели за небольшим столиком. Я попросила разрешения присоединиться, и высокий итальянец Ник приветливо кивнул. Из разговора я поняла, что Ник приглашает друзей навестить его в Риме во время весенних каникул.
– Ты тоже можешь приехать, – сказал он.
Мы сдали наши последние эссе за семестр, погрузились в самолет и полетели. В первый же вечер в Риме мы забрались на один из семи холмов и оттуда любовались Вечным городом.
Византийские купола высились над Римом, как огромные воздушные шары. Мы пришли туда почти на закате: улицы купались в янтаре. Это не был цвет современного города из стали, стекла и бетона. Это был цвет заката. Он показался мне нереальным. Ник спросил, что я думаю о его родном городе, и я сказала только одно: такого не может быть!
На следующее утро за завтраком все рассказывали о своих семьях. Кто-то вырос в семье дипломатов, отец другого студента был меценатом Оксфорда.
Меня тоже спросили о родителях, и я ответила, что отец владеет свалкой автомобилей.
Ник пригласил нас в консерваторию, где он учился по классу скрипки. Консерватория располагалась в самом центре Рима. Здание было богато украшено, с величественной лестницей и просторными, гулкими залами. Я пыталась представить, каково это – учиться в таком месте, каждое утро шагать по этим мраморным полам и день за днем впитывать в себя эту красоту. Но воображение меня подвело.
Я воспринимала консерваторию только такой, какой видела ее сейчас: музеем, реликвией из чужой жизни.
Я не могла избавиться от потрясения. Я никогда не думала, что сестра могла пройти тот же путь – еще до меня.
Два дня мы изучали Рим – город, который был одновременно и живым организмом, и ископаемым. Выбеленные временем античные руины напоминали сухие кости, опутанные паутиной пульсирующих кабелей и окруженные отчаянно гудящими автомобилями. Мы побывали в Пантеоне, на Римском форуме, в Сикстинской капелле.
Рим вызывал у меня ощущение почтения и священного трепета. Причем так я относилась ко всему городу: мне казалось, что он весь должен был стать музейным экспонатом, которым нужно любоваться издали, не прикасаясь и никак не меняя. Спутники мои относились к городу иначе: они сознавали его значимость, но не падали перед ним ниц. Они не замирали в восторге перед фонтаном Треви, не умолкали под стенами Колизея.
