Моя жизнь отличалась от жизни сестры. И я чувствовала, что нас больше ничто не связывает. Шли часы. Приближался вечер. Одри по-прежнему не чувствовала нашей близости и не хотела встречаться со мной глазами.
Я привезла ее детям игрушечный чайный сервиз. Когда они стали спорить из-за чайника, я отобрала у них игрушку. Старшая девочка напомнила мне, что ей уже пять лет. Она слишком большая, чтобы отбирать у нее игрушки.
– Если ты ведешь себя как ребенок, – сказала я, – то я и буду относиться к тебе как к ребенку.
Не знаю, почему я это сказала. Наверное, в тот момент я вспомнила Шона. Я пожалела об этих словах, как только они сорвались с моих губ. Я ненавидела себя за эти слова. Я повернулась передать сервиз Одри, чтобы она сама распорядилась им, как сочтет нужным, но, увидев выражение ее лица, чуть не уронила игрушку. Рот Одри округлился от изумления.
– Шон всегда так говорит, – прошептала она, глядя мне прямо в глаза.
Никогда не забуду этот момент. Я вспомнила о нем на следующий день, когда садилась на самолет в Солт-Лейк-Сити.
Я помнила о нем, приземляясь в Лондоне. Я не могла избавиться от потрясения. Я никогда не думала, что сестра могла пройти тот же путь – еще до меня."
"В том семестре я отдалась в руки университета, как глина в руки скульптора. Я считала, что меня нужно переделать, по-новому отлить мой разум. Я заставляла себя дружить с другими студентами. Я неловко представлялась снова и снова, пока у меня не сформировался небольшой круг друзей.
А потом начала разрушать барьеры, которые отделяли меня от них. Впервые в жизни я попробовала красное вино, сморщилась от резкого вкуса, чем насмешила своих новых друзей. Я отказалась от блузок с высокими воротничками и стала носить более модные фасоны – приталенные, иногда без рукавов, с более смелыми вырезами. По фотографиям тех лет я вижу, что всегда стремилась к симметрии, и это мне удавалось: я выглядела так же, как все остальные.
В апреле у меня начало все получаться.
Я написала эссе о концепции суверенитета индивида Джона Стюарта Милля. Мой куратор, доктор Дэвид Рансимен, сказал, что, если моя диссертация будет столь же глубокой, меня примут в Кембридж на докторскую программу. Я была поражена. Я по-прежнему считала себя наглой притворщицей, но теперь могла входить в это величественное место через парадный вход. Я начала работать над диссертацией, выбрав в качестве темы того же Милля.
