– Погоди, не иди туда! – дорогу преграждает Кир, будто чувствует меня, старый друг просекает, что я слетел с катушек.
– Отойди с дороги, Кристовский! – рычу зверем. – Этот урод ее порешит!
Ударяю друга в грудь, чтобы убрался с пути.
– Ты сейчас всю операцию нам положишь! – кричит мне вслед злой Кристовский, а я… я не знаю, что со мной происходит.
Сердце в груди переворачивается, особенно когда в наушнике слышу голос утырка, к Нине обращенный…
Я лечу на всех парах, и в башке набатом – только бы успеть.
Ничто более не важно. Ни война со Станиславским, ни вопросы бизнеса и выживания.
Не знаю, что со мной происходит, когда глухой звук слышу. Так сильно напоминающий удар и падение.
Я буквально влетаю в дом, мчу и вижу то, что вижу…
Сердце будто простреливают, когда губы Нины вижу разбитые, а потом… все как в тумане. Единственная мысль – ты прокололся, Вадим.
Кристовский был чертовски прав! Он всегда прав!
Ты появился, Царев, и дал понять, что Нина важна…
Беру под контроль свои чувства.
Пытаюсь выйти на нейтральный тон, чтобы Станиславский не ударил по самому болезненному. Чертов урод всегда бьет по болевым, и сейчас я пытаюсь выиграть время, так как уже слышен вой сирен.
Мы с Кристовским разыграли более изощренный план, более тонкий и глубокий. И сейчас, даже при всей катастрофе, которая происходит, я наблюдаю за тем, как мой злейший враг закапывает себя как можно более глубоко.
И все равно в секунду, когда чертов псих хватает Нину и прикрывается ею в качестве щита, у меня чуть сердце не останавливается.
Я все еще держусь, веду переговоры, а сам стараюсь на Нину не смотреть, потому что тогда Петр прорвет брешь и будет бить, вскрывая нутро, уничтожая…
И все равно я оказываюсь не готов к тому, что Станиславский снимет пушку с предохранителя. Из бизнес-распрей и грязных подковерных игр ситуация перевоплощается в критически опасную, где у не совсем адекватного урода в руках оказывается огнестрельное оружие, приложенное к виску женщины…
Если бы я думал о том, что все происходящее пишется и будет использовано против Станиславского, я бы, возможно, понял, что именно сейчас мой кровный и давний враг подписывает себе смертный приговор, но за одно мгновение все это становится не важным.
