Они целые, не обгоревшие. Не то, что у его коллеги, которому уже сделали несколько операций по пересадке кожи. У Петра пострадало только лицо и легкие. Потому что маску не надел.
- Ну что, дождалась? Все, он весь твой! Я ему не нужна! А ты – попытай счастья!
Голос Ланы дрожит. И рассыпается на мелкие острые иглы. Они под ногти впиваются. Древний метод пытки такой был.
- Пока, Петенька. И знаешь, ты прав. Не могу я тебя целовать. Не могу. Прости. И встречаться, с тобой таким – тоже. Может, вот она – сможет. А я - нет.
Я молодая, я жить хочу. А не возле тебя сидеть.
Прости, что так…
Она выходит.
А Петр даже не смотрит на нее. Словно и не замечает, что ушла. Сидит, разглядывает руки.
Лицо его, с шрамами, натянутой, словно на барабан, нежной нездорово-розовой кожей на местах обширных ожогов, похоже на маску. Без ресниц, бровей, губы в струпьях.
Я вспоминаю, как заставляла его есть через трубочку кашу, потому что рот нормально не открывался.
И жевать нельзя было. Как прятала от него зеркала.
И врала, что все вполне хорошо. Хотя нет. Не врала. Потому что он как был красивым, так и остался. И сейчас он – красивый.
Никакой огонь этого не сожжет.
Я хочу подойти к нему, обнять. Сказать, что Лана – та еще сучка. И что не надо ее слушать! И что…
Но вместо этого начинаю прибираться. Гремлю ведром, и Петр , наконец, поднимает взгляд.
- Пошла вон тоже.
- Я работаю.
Его тон , его слова. Бьют. Так, как не каждый кулак долбанет.
Но я привыкла. Я всегда поднимаюсь.
- Пошла. Вон!!!
- Я! Работаю!!!
Несколько секунд смотрим друг на друга злобно.
Он в бессильной ярости.
Я – в таком же бессильном отчаянии.
Фиг ты меня выгонишь отсюда, ясно тебе? Фиг. Ты. Меня. Выгонишь!
Он неожиданно усмехается, откидывается на подушку. Его усмешка словно режет лицо надвое. Как у каменного истукана. Только глаза живые.
Горящие. Горячие.
- Наглая малышка.
Молчу.
- Ну что? А ты бы меня поцеловала? М? Такого?
- Да.
Это я сказала? Вслух? Да? Вслух сказала? Ой…
Видно, глаза выдают мой страх и отчаяние.
Потому что он невесело усмехается.
- Не ври. Кому я такой нужен? Франкенштейн…
- Это неправда. Неправда!
- Неправда? – он повышает голос, глаза опять горят злобно и жестко. Так не похоже на того веселого улыбчивого парня, что успокаивал меня у останков моей прошлой жизни! – Неправда? Хорошо.
Он опять оглядывает меня. Уже по-другому. Тягуче. С мягким и одновременно мучительно жгучим прищуром.
Под этим взглядом я теряюсь. Вспыхиваю. Горю.
