Если точнее, с половиной вещей. Безусловно, не это главное. Нашему переезду мешал только мой страх. Теперь, когда и он стёрт, я преодолеваю последнюю черту, переступая порог дома, с которым у меня связаны самые лучшие и вместе с тем самые тяжелые воспоминания.
По спине ледяной волной озноб летит. Грудь сдавливает. Глаза прикрываю, пока внутри контрастом пожар разгорается.
— Все нормально? — голос Саульского доносится как будто издалека."
"— Да… Просто… Прошлое накрыло, — машу руками, словно чая горячего хлебнула, и стараюсь улыбнуться.
— Блин… Как тяжело…
Сжимаю пальцами переносицу, но слезы упорно прорываются наружу. Протяжно вздыхаю и сдаюсь, отпуская их. В конце концов, у меня больше нет нужды бодриться.
Рома меня обнимает. Притискивая к груди, без лишних просьб дает мне то утешение, которое я всегда в его руках искала.
— Теперь все будет хорошо? — запах его вдыхаю и, жмурясь, внутри себя его задерживаю.
— Обязательно.
И я верю. Я ему теперь всегда верить буду. Мы многое пережили. Вместе и порознь.
Но этот год, как ни крути, был самым тяжелым. Слишком многое мы прошли, слишком сильные чувства обнажились. Даже те, которые, казалось, никому показывать нельзя.
Мы утоляем боль и желания друг друга. Мы идеальные половинки одного целого. Теперь мы знаем, каким хрупким может быть счастье. Беречь его и друг друга будем.
Мы вместе. Мы семья.
Первая ночь на новом для Богданчика месте непросто нам дается. Он плачет и бесконечно требует внимания. Половина второго, а мы все воюем.
Забросив в переноску необходимые вещи, второй рукой подхватываю сына. Прижимая к боку, смотрю на соскочившего с кровати Саульского.
— Мы в мою старую комнату пойдем… — поясняю я. — Тебе нужно спать. Завтра на работу.
Он тормозит меня у самой двери:
— Ты серьезно? Юля? Что ты делаешь? Дай его сюда, — машинально отдаю ребенка. — И замри. Не мельтеши. Никаких раздельных комнат. Я не для того вас забрал.
Кивнув, отставляю переноску и устало растираю лицо.
— А если Бодя не научится спать один? — выпаливаю то, что меня, как-никак, сильно беспокоит.
— Когда-нибудь научится. До свадьбы с тобой точно спать не будет.
Боже, мой Саульский улыбается!
И Богдан вместе с ним. Прижался к отцовскому плечу, щедро обслюнявил и демонстрирует теперь два мелких зубика.
— Так, значит, — грожу сыну пальцем.
Он молотит ножками воздух и подскакивает в крепких руках отца. А затем хохочет на всю спальню.
— Бодька, Бодька… Всех же перебудишь, — журю его и сама смеюсь.
