Если хочу чего-то, если считаю, что это мое — иду и беру. Мне ничего в жизни не доставалось по принципу изначальной принадлежности. У меня не было ничего. От своих биологических родителей я наследовал лишь фамилию. Всего, что имею сейчас, я добивался волей и упорством. Первым человеком, над которым мне приходилось работать, всегда был я сам. Кто-то умный сказал: начни с себя. Я по-своему истолковываю. Получить что-то от другого человека легко, себя переломить — истинный труд.
С Юлей, так или иначе, начался новый этап жизни.
Она не просто рядом. В мыслях, желаниях, действиях. В том самом укромном духовном уголке, который говорят, есть у всех. Глубоко засела."
"Это первая ночь, не считая побега, когда она не находится дома. Вечером приходит краткое уведомление: «Останусь в больнице с папой». Юля не спрашивает разрешения, а у меня не хватает цинизма ей запретить. Нет, первым порывом набираю ее номер, чтобы скомандовать ехать домой. Но выслушав череду длинных рваных гудков, а затем, наполнившись ее тихим подавленным голосом, с некоторым удивлением замечаю, что запал стремительно тухнет.
— Постарайся поспать, — все, что я ей говорю.
— Да… Пока.
Ночь проходит в каком-то коматозе. Нормально отдохнуть не получается. Чувствую себя хуже некуда. Морально и физически. Что я делаю не так? Почему так погано? Откуда это недомогание исходит?
Несколько раз поднимаюсь и иду на балкон, чтобы покурить. Всего шесть часов — но время будто на месте стоит. Никогда еще не казалось, что ночь такая бесконечная.
Будто зверь кружу и кружу в темноте.
К утру ощущение, что меня перемололи через жернова мельницы, усиливается.
Вероятно, на этом перегрузе не отдаю отчета своим действиям. Как иначе объяснить то, что я отправляю Назара и Семена в порт одних, а сам с Макаром еду в больницу? Сразу скажу, не тестя проведать.
Мне нужно увидеть Юлю.
Больше суток прошло…
Она напрягается, едва я вхожу в палату. Не смотрит в мою сторону, но каким-то образом определенно знает, что это я.
А мне нужно, чтоб она посмотрела.
Увитый разнокалиберными трубками Хорол спит. А у Юли моей лицо опухшее и покрасневшее. Ревела, вероятно, всю ночь. Мне без разницы, что будет с Хоролом. Такой уж я человек, не умею притворяться, если ничего не чувствую. Но в тот момент в моей груди воспаляется заскорузлая рана.
Мне больно за нее.
Будто парализованный этими ощущениями, я бесцельно замираю посреди палаты, глядя на стоящую у окна Юльку, пытаюсь поймать ее взгляд.
