Слава отзывается нетерпеливо:
– Вроде бы ты собирался уходить?
Денис, не помня себя от злости, громко хлопает дверью.
* * *У себя в комнате он в неуправляемом приступе гнева швыряет гитару в угол, но быстро спохватывается, вдруг сломал чего… ведь бабушкин подарок ни в чем не виноват. Может быть, гитара еще послужит ему, он найдет учителя, когда вернется в домой, а Толя и Слава… нет уж, к ним он теперь на пушечный выстрел не подойдет. Впрочем, и они к нему тоже.
Начинается нехорошая дрожь, и глотку сковывает скорой истерикой.
Ему нестерпимо хочется плакать, но «Еще чего! Было бы из-за чего сопли распускать. Лицо помыть и буду как новый». Стараясь не пересекаться с домашними, чтобы не светить своим похоронным лицом, он закрывается в ванной. В углу шумит стиральная машина: таймер показывает десять минут. На полу лежит груда грязного белья, одеяла и покрывал. Денис виновато чешет макушку. Похоже, Катя занялась стиркой. Чтобы что-нибудь замочить, она набрала полную ванну. От воды идет густой пар и пахнет вокруг кондиционером с ромашкой.
Денис подставляет сложенные в ковш ладони под кран и ополаскивает лицо. Не стоит расстраиваться, не стоит загоняться и уж тем более плакать… Но Смирнов! Как он мог рассказать все Славке так алчно, так, словно чувства самого Дениса для него мелочевка!
Как Славка сказал? «Это твоя вина, что ты совал нос куда не следует»? Денис криво улыбается своему отражению в зеркале. Сквозь щели между пальцами текут ненавистные слезы.
«На хер пусть все идут!»
Во рту проклевывается вяжущий вкус мыла.
Плечи трясутся от рыданий. Он яростно вытирает глаза рукавом. «Сколько можно реветь, сукин ты сын?!»
Руки тянутся к шкафчику над раковиной, там среди уходовых средств должны быть таблетки, которые он спрятал еще при первом приступе. Он берет одну в рот, но тут же резко передумывает и выплевывает. Какой толк от препаратов сейчас, когда спасать уже нечего? «Как долго ты собираешься быть слабаком?»
Той ясной ночью у реки Мурат обеспокоенно держал его за руку и говорил: «Представь, что это тоже часть терапии».
Тем ранним утром он обнимал его крепко-крепко, и от его тихого голоса плохие сны превращались в нежную усталость. Сейчас Мурата рядом с ним нет, никого нет, кроме собственного отражения. Сейчас слезы горячими горошинами срываются с подбородка в раковину. И он обязан остановить их самостоятельно.
Грудь сдавливает в тисках, смутное видение чего-то, что предстало перед ним еще в комнате Толика, сейчас медленно обретает четкость.
