Я до сих пор не уверен, что поступаю правильно, разрешая вам общаться с Алёной. — Его слова породили в груди бесконтрольный страх. — Я вижу, что мою племянницу вы любите…
— Даже не сомневайтесь, это действительно так… — поспешно выпалила я, но Ярчинский жестом руки попросил меня не перебивать. Мне же стало тяжело дышать. От одной мысли, что он запретит видеться с Алёной, мне стало дурно.
— Мне слишком мало известно о вас и о вашем прошлом. Не говоря уже о причинах, из-за которых вы отказались от собственной дочери.
Если в этом как-то замешаны ваши родственники, которые, судя по сегодняшней встрече, состоят с вами не в лучших отношениях, я должен знать, чем это может грозить Алёне.
Он поднял на меня вопросительный взгляд в ожидании ответа, но я молчала. Светлая комната медленно темнела у меня в глазах, погружаясь в беспросветный холодный мрак. Потому что я не могла сказать правду. Что делать? Лгать? Изворачиваться?
— Я… — слова застряли в горле тяжёлым камнем с острыми углами, а взгляд пустел, устремляясь сквозь зелёные глаза Ярчинского в никуда.
— Мои родственники не причинят Алёне никакого вреда… — произнесла я не своим голосом. — И к моему отказу от дочери они не имеют никакого отношения.
— Тогда кто имеет? — настаивал Влад, всё больше мрачнея.
— Только я сама, — выдохнула я, опустив глаза в пол.
Отчасти я не солгала. Но только отчасти…
Влад пробурчал какое-то ругательство, но я ничего не слышала. В ушах звенело от волнения.
— И какова причина? — Потребовал он ответа уже громче, зло чеканя каждое слово: — Ошибки молодости? Деньги? Карьера?
— Всё вместе, — ответила бесцветным голосом.
— Мне было тяжело. Я хотела встать на ноги.
— А отец Алёны? — его голос прозвучал совсем низко.
— Его нет, и никогда не было в нашей жизни, — отрезала я, а глубокая обида больно кольнула сердце. — Я виновата перед Алёной и тысячу раз пожалела об этом…
Внезапно моего подбородка коснулись его пальцы. Влад поднял моё лицо и снова заглянул в глаза. Он был слишком близко, смотрел так, словно в душу пробирался, и видел всё то, что я надеялась никогда и никому не рассказывать.
— Если всё так, почему в твоих глазах страх, а не раскаяние? — Ярчинский впервые обратился ко мне на «ты».
В низком бархатном голосе ни грамма сомнений. Он не верил мне.
— Потому что сейчас я больше всего боюсь, что ты передумаешь, — на этот раз отвечаю честно. — И всё закончится.
— Тогда попробуй сказать мне правду."
"Повисла долгая пауза. Во мне разом боролись две женщины.
