— Почему же ты вчера не подготовилась? — строго вопросила Елизавета Петровна. — Надо было выучить текст заранее, чтобы перед съемкой выспаться как следует. Ты посмотри на себя. Как ты будешь сниматься в таком виде?
Ну, началось. Квартиру убери, окна вымой, вещи в химчистку сдай, винегретик ненаглядному Витюше сделай, чтобы два несчастных огурчика не пропали, обед к приезду любимой свекрови приготовь, да еще и роль вовремя выучи, чтобы выспаться перед съемкой. И откуда только берутся такие правильные тетки? В каком инкубаторе их выводят? Показали бы Ире этот инкубатор, она бы под него мину подложила, чтобы на корню истребить всех Лизавет разом и на сто лет вперед.
Дабы они, когда им стукнет пятьдесят семь, не смели претендовать на мужчин, которых любят молодые женщины. Мысль промелькнула в голове мгновенно и тут же исчезла, оставив после себя легкий шлейф стыда. Нельзя так думать, нехорошо это, неправильно. Лизавета ни в чем не виновата, она не знает о чувствах своей невестки и не обязана с ними считаться, даже если бы и знала о них.
Тем не менее к появившейся накануне вечером ярости и измотавшей ее за длинную ночь ревности утром прибавилось еще и раздражение, вызванное нравоучениями свекрови. Ира со злостью захлопнула сценарий, оделась и поехала к «Мосфильму», откуда отправлялся к месту съемки автобус с членами съемочной группы. Большинство, конечно, приезжало на съемки на собственных автомобилях, а Ира поедет вместе с ассистентами, помощниками и массовкой.
Ничего, вот подкопит еще деньжат и тоже будет ездить на своей тачке, ни у кого не одалживаясь.
Пока автобус тащился по Ярославскому шоссе к Учинскому водохранилищу, Ира буквально изнемогла в борьбе с собственным организмом, который вдруг решил вспомнить, что всю минувшую неделю ему не давали как следует выспаться и отдохнуть. Руки, держащие открытую тетрадь со сценарием, безвольно падали на колени, глаза закрывались, а мозг упорно отказывался воспринимать напечатанный на бумаге текст, не говоря уж о том, чтобы запомнить его.
А тут еще гример, сидящий через проход от нее, то и дело всматривался в Ирино лицо и огорченно качал головой, приговаривая:
— Господи, Ира, как мне тебя сегодня делать? Что ты сотворила со своим лицом? Оно же у тебя в два раза больше, чем обычно, в кадр не влезет. А глаза куда ты девала? Как без глаз работать?
Ира злилась на всех: на Лизавету, на гримера, на водителя автобуса, но в первую очередь — на себя саму.
