– А это безопасно? После… – она кивает на полупустую ампулу морфия.
– Небольшое количество попадет в молоко, да, но недостаточно, чтобы повлиять на нее. Сейчас важнее обуздать твою боль, иначе ты все равно не сможешь ее покормить.
Каро поднимает футболку и обнажает грудь, морщась, когда пытается расположить ребенка, не давя на свой живот. Она колеблется, выглядя неуверенно.
– Прижми ее рот к твоему соску, – предлагаю я, пытаясь вспомнить практику в родильном отделении, – она разберется.
Я наблюдаю, как Каро поднимает дочь к груди, улыбка расплывается на лицах обеих, когда ребенок ищет несколько секунд, а затем открывает рот и присасывается.
Она сосет около минуты, потом ее глаза закрываются, и она снова засыпает.
Мы сидим в тишине, наблюдая за ее дыханием. Этот драгоценный лучик надежды в таком враждебном для жизни месте. Это одновременно восхитительно и ужасающе, и я вновь чувствую эту огромную ответственность, давящую на меня.
– Поговори со мной, – шепчет Каро тихо и испуганно. Очевидно, ее все это потрясает не меньше, чем меня.
– Что угодно, лишь бы отвлечься от… ну… всего.
Всего. Это единственное слово напоминает о нашей беде. Мы втроем одни, ранимые, беззащитные. Где-то там есть убийца с пистолетом. Нас окружает необъятная глушь тьмы и холода.
И никто не придет на помощь.
Я пытаюсь придумать что-то, что может отвлечь нас, но Каро опережает меня.
– Расскажи мне про несчастный случай.
– Какой несчастный случай? – растерянно хмурюсь я.
– Который случился с тобой. – Она ложится на кровать, натягивая одеяло на себя и ребенка.
– Это была автокатастрофа, верно?
Этот несчастный случай. Грудь сжимается, когда я вспоминаю то, что хотела бы забыть любой ценой.
– Да. – Я вздыхаю, с трудом концентрируясь сквозь туман усталости и ломки. – Но ты действительно не захочешь слушать…
– Нет, захочу, – перебивает Каро. – Правда хочу. Ты спасла мне жизнь, Кейт. Я хочу узнать, что случилось с тобой, что сделало тебя такой несчастной. И я не имею в виду только твой шрам, потому что очевидно – это больше, чем телесная рана.
– Очевидно? – снова хмурюсь я. – Это как?
Каро думает.
– Как будто… я не знаю, как это выразить… как будто оно всегда с тобой, никогда тебя не оставляет. Только иногда я замечаю, какой ты, наверное, была раньше.
Господи, я действительно настолько открытая книга?
– Ты никогда об этом не говоришь, – поясняет она, – и ясно, что не хочешь расспросов. Словно это… под запретом. Видно, что ты еще не отпустила произошедшее.
Я смотрю на нее.
