Народ безмолвствовал, когда Арик, засовывая в пасть ломоть осетрины, рассказывал, как в детстве собирал деньги на мороженое. Вставал в автобусе к кассе и говорил всем входящим: «Пятачок не кидайте. Я гривенник бросил». Так потихоньку-полегоньку набиралось копеек пятьдесят. Обустраиваться Арик умел даже в автобусе, а своей способностью обводить простаков вокруг пальца страшно гордился. Он вообще был патологически доволен собой.
Что он делал как бог, так это танцевал — будто наполнялся летучим веселящим газом. А похож был на черта: маленький, смуглый, лысый, нос крючком, длинные тонкие губы.
Женщины сходили с ума.
Рина смотрела на него снизу вверх, бегала вокруг на задних лапах. Арик еще не дорассказал свой коронный анекдот, а Рина уже смеется. Арик еще не утер губы, а Рина уже тащит кофе. Арик только начал делать Катьке замечание, что «за столом девочки так себя не ведут», а Рина уже кивает. Арик поводил глазом, и Рина наклонялась к Татьяниному уху, кивала в сторону Аркашеньки, шепотом называла какую-то цифру.
Татьяна ничего не понимала, терялась. Куда кивает? Что за цифра? Как реагировать? Беспомощно смотрела на Лялю. Ляля смеялась.
— Глупая! — говорила громко, так, чтобы все слышали. — Это Риночка тебе новую цепочку показывает. За двести рублей. Так ведь, Риночка?
Риночка кивала. Раздвигала плотные подушечки век, смотрела испытующе — произвело ли впечатление? Произвело. На двести рублей Татьяна месяц кормила семью. В гости к Рине и Арику Татьяна ходила как в музей: вот витрина с хрусталем, вот — с фарфором.
Вот парадное платье императрицы. Все у Рины было ловко выставлено, всему находилось место, все подавалось с лучшей стороны. Когда выходили на улицу, Татьяна каждый раз говорила Леониду:
— Давай, уж наконец, купим новый диван!
— Давай! — соглашался Леонид. — И Катьке кровать!
— И телевизор!
— И шкаф!
— А тебе — шубу из котика!
— Лучше из кошечки. А тебе — костюм, двубортный, полосатый.
— Что я, конферансье, что ли, в полосатом?
— Ну, тогда клетчатый.
Зеленый с красным. Годится?
— Годится. А тарелки эти треснувшие надо все-таки сменить.
Так и не сменили.
Да, и пальто. Рина Арику всегда подавала пальто. Стояла в прихожей у теток — по воскресеньям обедали у них, — держала на вытянутых руках, как бы готовясь принять Арика в это пальто целиком, как младенца. Ждала, пока он расцелуется с тетей Шурой, примет от тети Муры кусочек торта в целлофановом пакетике, сунет ноги в башмаки. Запеленав, укутывала его в шарф.
