Ляля утверждала, что он очень расстраивается по этому поводу, как-никак умаляется масштаб его деяний. Арик сначала комплексовал, а потом начал компенсироваться. В течение двух лет он строил дачу из красного кирпича, с финской баней и крытым бассейном. Еще на даче были камин и три этажа. Третий этаж полностью отводился под кабинет Арика.
— Он столько работает! — вздыхала Рина. — Ему необходимо уединение!
— Уединение, конечно, ему необходимо. Главным образом от Рины, — комментировала Ляля.
В дачный кабинет Арик перетащил огромный стол под зеленым сукном — такой стоял у него когда-то в советском НИИ — и страшное количество книжных полок. На полках громоздились альбомы с фотографиями, бутылки с коллекционным коньяком и виски, чугунная голова Льва Толстого и полное собрание сочинений Мариэтты Шагинян.
— Статьи о Ленине почитываешь на досуге? — спросила Ляля, когда их всех впервые пригласили на дачу.
Арик хохотал и открывал коньяк.
Рядом с большим домом стоял еще один, поменьше, о двух этажах, но тоже из красного кирпича.
— Аркашеньке, — прожужжала Рина на ухо Татьяне. — Когда женится, — и повела на экскурсию по дому.
Домик был хорошенький, как конфетная коробка, с розовым кафелем в ванной, обоями в цветочек и семейными фотографиями в серебряных рамочках, развешанными по стенам. Чтобы Аркашенька не забывал родителей. В спальне на кружевном покрывале лежали две розы — белая и алая, слева и справа.
— Она что, с ума сошла? — тихо спросила Татьяна Лялю.
— Пластмассовые цветы, как на кладбище.
— Сейчас модно, — так же тихо ответила Ляля. — Как в лучших домах Филадельфии. Гнездо любви, черт возьми, — добавила она мрачно и повернулась к Рине: — А что, у Аркашеньки кто-нибудь есть?
— Боже упаси! — воскликнула Рина и даже взмахнула рукой, как испуганная курица крылом. — Боже упаси! Он еще так молод, совсем ребенок! Нежный мальчик! — и начала жаловаться, что строительство дачи материально их совершенно подкосило и что надо срочно что-то предпринимать.
— Ну, предпринимать — это как раз по части Арика. Он у нас предприимчивый, — сказал Леонид.
— И эти облигации… — бубнила Рина. — Все обесценилось. Газетная бумага и та дороже. Тетки нарочно их мне завещали, знали, что они ничего не стоят. А самое ценное она с собой увезла, в свой Израиль, я знаю.
Татьяна вспомнила обшарпанный шкаф тетки Муры, и ее передернуло.
