Миша пересчитывал чемоданы. Ляля давала последние наставления. Татьяна стояла просто так. Поезд тронулся, тетка Мура вскочила, засуетилась, стала торопливо и как-то хлопотливо махать. Они бросились за поездом, запоздало крича какие-то ненужные слова. Тетка Мура становилась все меньше и меньше и в конце концов исчезла совсем. Была тетка — и нету. С вокзала шли медленно. Все, гурьбой, впереди, Татьяна — сзади. Почему-то не хотелось идти со всеми. Хотелось остаться на вокзале и смотреть вслед поезду, который, в отличие от машины, никогда не дает заднего хода.
Почему-то казалось очень важным — вот так стоять и смотреть, как будто это могло что-то изменить. «Одна, одна, одна», — выстукивали колеса, увозившие от них тетку Муру.
Рина приостановилась и дала Татьяне себя догнать.
— Ты видела? — спросила она и взяла Татьяну под локоть.
— Что?
— Брошку. Она ее приколола под воротник и платочком все время прикрывала. Это чтобы таможенники не заметили.
— Какая брошка, Рина?
— Бриллиантовая. Один крупный и семь мелких.
Я посчитала. Главное — никому ни слова!
— Эту брошку, Рина, я ей подарила на прошлое Восьмое марта, стоила она десять рублей.
— Врешь! — уверенно сказала Рина.
Татьяна рванулась вперед, обогнула застывших в изумлении Лялю и Леонида и побежала прочь с вокзала. Леонид догнал ее уже на улице. Схватил за руку, повернул к себе и с силой прижал ее лицо к своему плечу. Она смотрела через его плечо на площадь Киевского вокзала, на баулы, тюки, тележки, на молоденького милиционера в сбитой на затылок летней фуражке, на людей, которые уезжали и приезжали, делая это как-то легко, весело, между прочим, которые провожали без сожаления и прощались без печали, и все это — баулы, тюки, тележки, люди, молоденький милиционер — отражалось в ее глазах, как в лужицах, наполненных до краев прогорклой московской дождевой водой.
— Плохо? — спросил Леонид.
— Плохо, — ответила она. — Одним домом меньше.
Подошли остальные.
— Ну что, — сказал Арик. — Давайте к нам. Посидим, выпьем, как люди.
Леонид посмотрел на Татьяну. Она покачала головой.
— Мы домой. — Он развернул ее и повел прочь, держа, как ребенка, за воротник платья.
— Я не хочу домой, — вдруг сказала она.
Он остановился:
— Гулять?
Она кивнула, глядя на его расплывающееся лицо сквозь слезы, которые все дрожали и дрожали у нее в глазах и никак не могли пролиться, не хотели дать ей освобождения."
"Они перешли мост, переулками добрались до Арбатской площади и на бульварах свернули налево.
