Ах да, — это же та самая, что давеча у князя Доминика порезалась мизерикордией, которую «Михал» предъявил в качестве трофея.
Мадленка почувствовала разочарование: мало того, что любовь князя оказалась неловка, она еще и некрасива. Лицо худое, губы тонкие, брови выщипаны в ниточку, светлые, соломенного оттенка волосы заплетены в несколько кос и уложены на затылке в сложную прическу, — словом, ничего, решительно ничего особенного. На коленях у панны Анджелики сидел, зевая, какой-то диковинный пепельно-сизый зверек навроде ласки, лобастый, с хмурой мордочкой и черной точечкой на самом кончике хвоста.
Завидев незнакомца, зверек вскочил и насторожился. Глаза панны Анджелики медленно отворились, так же медленно скользнули по Мадленке, и последняя окончательно уверилась в том, кого ей напоминает литвинка. «Похожа на вялую рыбу», — неприязненно подумала Мадленка.
— А, это ты, мальчик, — протянула Анджелика. — Подойди ближе.
Мадленка спохватилась, что не приветствовала знатную даму, как должно, неловко сняла шапку и отвесила запоздалый поклон.
Зверек яростно фыркнул. Левая рука литвинки — та, что не была перевязана — соскользнула с подлокотника, и длинные, острые пальцы стали чесать у зверька за ушком.
— Так, так, — сказала литвинка после томительной паузы, во время которой она пристально разглядывала рыжего мальчика. — Значит, ты — Михал?
— Да, ваша милость.
— Хорошо. Садись.
Мадленка села. Из-за занавеси, за которой, очевидно, скрывались внутренние покои, выглянула вторая служанка — помоложе, чем зануда в желтом, и посимпатичнее.
Она вполголоса осведомилась у госпожи о чем-то по-литовски, получила короткий ответ и исчезла.
— Это правда, что ты сказал Марии? — спросила Анджелика.
— О чем? — удивилась Мадленка.
— Что она… э… не слишком хороша собой. Это правда?
— Она сама напросилась, — заметила Мадленка, пожимая плечами. По правде говоря, в присутствии Анджелики она чувствовала себя не слишком уверенно. Может быть, дело заключалось в пытливом взоре литвинки, в ее глазах — они были черные, такие черные, что зрачок сливался с радужкой.
В них поблескивали странные огоньки, и это тоже не слишком успокаивало. Речь у Анджелики была размеренная, плавная, с медлительными интонациями, и безжалостно резала слух Мадленке, привыкшей к стремительному говору своих соотечественников.
— Ты дурно воспитан, — бесстрастно заметила Анджелика. Мадленка вспыхнула, но ничего не сказала. — Откуда ты?
Мадленка немного подумала.
