Она же совсем недавно гостила у князя, с матерью его была, когда та умирала. Упокой, господи, ее душу, — и всадник набожно перекрестился.
«Но я? Мне-то что делать? — думала бедная Мадленка. — Кто я? Где я?»
От таких мыслей в пору было сойти с ума.
— Значит, это все крестоносцы, — пробормотала она.
— Да. Панна Соболевская их очень хорошо разглядела. Налетели тучей, перебили всех и умчались.
— А князь что говорит?
— Что? Что крестоносцам плохо будет. Попался нам тут недавно один, без пропускного свидетельства ехал.
Князь за него выкуп затребовал, да, видно, зря. Казнить его надо было прилюдно, чтобы прочим неповадно было, — так я считаю.
«Но крестоносцы-то тут ни при чем».
Мадленка встряхнулась. Они подъезжали к замку, и она внезапно ощутила прилив сил.
«Все это ложь. Паутина лжи, детище лукавого. Но я разорву ее. Во имя всего, что мне дорого; и бог не оставит меня. Не для того он провел меня через кровь близких и смертельные опасности к этому месту».
Мадленка спешилась во дворе, и подбежавший слуга вмиг принял лошадь.
— Эй, Михал! — крикнул веснушчатый. — Далеко не уходи, я доложу о тебе князю и скажу, когда он сможет тебя видеть.
— Благодарствую, — чинно ответствовала Мадленка. Потом, спохватившись, продолжала: — Простите великодушно, запамятовал ваше имя, любезный господин.
В светлых глазах юноша мелькнули искорки.
— А ты его и не спрашивал, — отозвался он весело. — Я Август, князь Август Яворский, племянник Доминика.
Это было уже слишком. Бедной Мадленке почудилось, что земля уходит у нее из-под ног.
Она всплеснула руками и стремительно бросилась бежать, пока не скрылась за углом.
— Эк живот-то схватило у бедняги, — посочувствовал усатый верховой."
"Глава девятая,
в которой Мадленка лакомится пирогом
Верховой не ошибся: целью Мадленки был именно нужник.
Нос (то есть запах) привел лже-Михала к укромной будке, лепившейся на некотором отдалении от жилых строений. Оттуда как раз выходил какой-то паж с физиономией, на которой большими буквами было написано невиданное блаженство.
Мадленка юркнула мимо него в заветное убежище и прикрыла дверь.
Сам нужник, то есть, так сказать, его сердце, представлял из себя длинную яму, поперек которой были зачем-то проложены доски. О том, как здесь пахло, наверное, лучше умолчать. Впрочем, в данную минуту нужник Мадленку не интересовал.
Девушка распустила веревку, поддерживающую штаны вместо пояса, поглядела внутрь и для верности даже пощупала.
