Но это был такой смех, как будто пена у бешеного изо рта лезла. От болезни, а не от веселья.
– Мне твоих паршивых извинений не надо! Для тебя вообще что-нибудь святое есть, я хочу знать?
Илью вдруг это обозлило.
– А ты сам-то не изоврался? – отправил он ему раньше, чем успел передумать.
– Ты как смеешь! Щенок неблагодарный!
Это не твой отец, и он не тебе пишет, прошептал вслух Илья. Ты у него должен был попросить прощения, ты попросил – за Хазина. Теперь просто спрячься, уйди от него. Это только буквы на экране, не позволяй им себя выводить, выявлять.
«ЧТО ЗАМОЛЧАЛ?»
Илья вспомнил лицо Петиного отца: нездоровое, желчное, с вислой кожей, с запавшими глазами. Вспомнил его гнедые волосы, крашеные. Представил себе, как сейчас это лицо скривлено. Ковыряет, ковыряет. Нет, он не даст Пете отмолчаться. Он хочет его до крови расчесать.
Святое… Святое. Ну не гад ты?
– Чего ты меня лечишь вообще? Это я, что ли, ей изменял?
– Ну а своей ты не изменял, что ли?! Как ее, зазнобу твою, Нина?
Так быстро ответил, что Илья почувствовал – этот ход у него был готов, спланирован.
Вот зачем, на самом-то деле, отец ему сейчас пишет. Вот о чем: о своей измене. Этот разговор у них, видно, оставался недоговоренным. Сдался отец Денису Сергеевичу, отдал ему свою работу, смирился со старостью, проглотил предательство, не жуя. За все это Петя уже был бит, проклят и выгнан из дома. Но что-то продолжало у Юрия Андреевича воспаляться и нарывать. Что-то еще, заноза.
Боится он сына, что ли?
Боится, что тот однажды матери его все-таки сдаст? Хочет у Пети этот козырь из рук забрать.
Своими пассами, криками, болевыми приемами давит на Петю. Ищет, где у него совесть осталась, чтобы туда половчей ткнуть.
Ты же его в баню свою со своим пузатым старичьем затащил, чтобы он там вместе с тобой блядовал, и ты же его будешь этим попрекать?
– Не твое дело! – огрызнулся Илья. – Типа тебя это сильно заботит! Ты не за этим меня, что ли, с собой брал?
– Штаны с тебя там насильно никто не стаскивал!
– Ну и с тебя тоже!
– Я не говорю, что это правильно! Но там-то тебя все устраивало!
– Ну и что ты мне хочешь доказать? Что я такой же, как ты? – вот теперь Илья это не себе мог сказать, а ему; и сказал.
«Я ДУМАЛ ЧТО МОГУ ТЕБЕ ДОВЕРЯТЬ».
Весь этот разговор за одним: крючков в мягкое навтыкать. Кадровик, сука, инженер человеческих душ. С сыном-то своим можно без инженерии?!
– Матери я ничего не говорил! И не скажу! Тебя ведь это интересует? – вышел из себя Илья. – Все, пока!
Заткнулся.
