Глаза у него округлились, как у сороки, стали темными и совсем бездонными.
Волков ничего не понял.
– Ты что? – Мыльная пена мешала ему говорить, лезла в рот. – Ты что, Павлик? Ты, может, пописать хочешь? Так ты заходи и писай себе! А можешь в ту ванную, которая…
Мальчишка тоненько свистнул горлом, как суслик-еврашка, виденный однажды Волковым на Камчатке, кинулся вперед, наступил на свои штаны и упал бы, если бы перепуганный Волков его не подхватил.
– Что?! Что такое?!
Мальчишка все свистел горлом и тыкался горячим маленьким лицом Волкову в шею и щеки, с которых отваливались клочья мыльной пены.
Слабые детские воробьиные ребрышки ходили ходуном под волковскими ладонями.
– Ты что, Павлик?! Юля, иди сюда! Юлька!!!
Мальчишка оторвался от Волкова – тот растерянно отер большой ладонью его мордаху – и выдохнул с восторгом:
– Я знал, знал, что это ты! Я просто не сразу понял!.. Но я знал! Я загадал! Мне бабушка говорила, что так надо!
– Как? – осторожно спросил Волков.
Он ничего не понимал.
– Ну, загадать и ждать, что сбудется! – И Павлик опять уткнулся носом Волкову в щеку, прямо в остатки мыльной пены.
Встревоженная Юля заглянула в ванную и замерла. Волков поверх мальчишкиной головенки посмотрел на нее, а она на него.
– И сбылось, – прошептал Павлик ему в ухо, – я загадал, и сбылось!
Тут он проворно и неловко, как худая обезьянка, слез с Волкова и, придерживая падающие штаны, кинулся к Юле.
– Дай ему новые штаны, – растерянно велел Волков.
Она кивнула, как во сне.
– Я теперь знаю! – торжественно объявил Павлик и посмотрел вверх, ей в лицо. – Как же я раньше не догадался?!
– Что ты знаешь?
Она присела и попыталась его обнять, но он вырвался.
– Я теперь знаю, кто он! Ну, он, он! – И показал на Волкова, как будто тот был чудотворной иконой. – Я сам видел! Я зашел и увидел! Совсем как в том мультике про Рождество! Но ты не бойся, я никому, никому не скажу.
– Тут он вспомнил, как бабушка говорила, что нужно перекреститься, тогда уж точно не соврешь, и он кое-как, впопыхах, наизнанку перекрестился.
Глаза у Юли моментально налились слезами.
– Я ничего не понял, – признался изнемогший Волков. – Что ты видел? Чего ты не скажешь?
И тут Павлик объявил торжественно:
– Ты Дед Мороз.
