Он все рассказывал, как ездил «с супругой» в салон, и она говорила, что надо ту купить, а он, Сиротин, утверждал, что эту, и выбрали именно эту, и он, Сиротин, очень своим выбором доволен.
Никогда раньше у него не было иностранной машины, а теперь вот появилась.
Она появилась, и Сиротин из-за нее взял и вывалился в окно.
Как глупо. Как невыносимо глупо.
Машина стояла почему-то за углом здания, хотя он всегда ставил ее к самому подъезду, заранее приезжал, чтобы место не заняли. Чтобы сейчас увидеть ее из окна, нужно сильно высунуться, чуть не до пояса!.
.
Ну, вот он и… высунулся.
Нога поехала, рука не удержала, откос алюминиевый, наледь, снег пошел – впрочем, Волков слушал плохо.
– Павел Николаевич, вы слышите?
– А?
Он вдруг очнулся и посмотрел по сторонам.
Сотрудники – все пятеро! – смотрели на него болезненно и жалостливо, как будто он и есть труп.
– Ничего, все в порядке, Маша, – сказал Волков, обращаясь почему-то именно к Даниловой. – И вообще по домам давно пора. Завтра рабочий день.
– Павел Николаевич, давайте я его жене позвоню, – предложила Маша в порыве деятельного сострадания.
– Все равно кому-то придется, а у вас вид совсем… неважный.
– Неважный, – согласился Волков.
Он проработал с Сиротиным лет десять и был решительно… не готов к тому, что тот вдруг вот так выпадет из окна. И разобьется насмерть.
Так не бывает.
Или бывает?..
– Я могу позвонить, – предложил Денис. – Езжайте домой, Павел Николаевич!
– Всем спасибо, – сказал Волков чуть громче, чем следовало, и голос его, отразившись от стен, ухнул прямо в лестничный пролет старого московского дома, – Зине я позвоню сам.
Никаких действий предпринимать не нужно. Завтра постарайтесь много не болтать.
Подчиненные вразнобой покивали.
Просьба была глупа.
«Болтать» они начнут уже сегодня, как только докурят, проводят домой удрученного шефа и доберутся до своих мобильных телефонов!..
Волков взялся за ручку двери, потянул и остановился, вспомнив про снег на вытертом ковре, прямо в самой сердцевине трудноопределимого пыльного шерстяного цветка.
Кто-то же заходил к Сиротину перед самой его гибелью! И этот кто-то оставил след – бляшку тающего спрессованного снега.
– Ребята, – спросил он с тоской, – а кто заходил к Николаю Ивановичу? Ну, как раз часов около девяти?
Вся пятеро опять переглянулись, и по лицам у них прошла волна сочувствия к шефу, у которого явно появилась какая-то навязчивая идея.
Ничего, кроме сочувствия, Волков не заметил, хотя смотрел внимательно.