Я его чувствую даже через цитрусовый гель для душа. Именно ее. Настоящий. Очень вкусная девочка. У меня включаются все инстинкты и хотелки разом. Тело тянет и сводит. Еще шаг и я упрусь в нее своим стояком, а портить момент не хочется. Заставляю себя стоять на месте и дышать ею, пока можно.
— У нас в интернате был старый сторож…
Стоп! Что? Интернат? Серьёзно?!
Мать твою. Вот я дебил! Куда лез со своими вопросами про родителей? Бестактный идиот! Зато все стало отлично складываться в целую картинку.
— У этого сторожа погиб сын.
— продолжает она. — Совсем мальчишкой разбился на мотоцикле. Он очень переживал. Болеть стал часто. Никого у него в жизни на тот момент не осталось. Только мы, интернатовские подростки. Малышня называла его дедушкой, а я иногда ходила в его каморку прямо на территории интерната, чтобы послушать о его жизни. Так вот после гибели сына, остался искореженный мотоцикл. В свободное от основной работы время сторож его чинил. Буквально по запчастям собирал несколько месяцев. Я смотрела и не понимала, зачем? Ведь на нем погиб его ребенок.
Но вместе с тем эта техника меня завораживала. Он тогда сказал, что у него рука не поднялась выбросить мотоцикл. Техника не виновата, у нее нет ни мышления, ни способности управлять собой без водителя. Чтобы техника служила долго, с ней надо уметь обращаться. И мне так захотелось. Воспитатели ругались, наказывали, а я бегала к нему и училась обращаться с этой техникой. Он научил меня водить байк, немного его ремонтировать. А потом сторож исчез.
Уже позже я узнала, что он умер прямо там же, в своей каморке. Мне достался его мотоцикл. Воспитатели хотели забрать и продать, но крупицы совести в них все же были. «Дед» оставил записку, в которой без всяких нотариусов, очень по-человечески просил оставить байк мне. Вот такое у меня было увлечение в четырнадцать.
— А сейчас где этот байк?
— Стоит, наверное, в той коморке, — ее голос вздрагивает, словно сейчас моя красота заплачет. — Или продали. После выпуска мне некуда было его забрать.
К этой квартире гараж не прилагается.
— Какая ты у меня все же необычная девочка…
Делаю последний шаг к ней, окутывая теперь своим запахом и своим теплом.
— У тебя? — смеется, вздрагивая, почувствовав мои пальцы на своем предплечье.
Веду ими вверх до края тонкого рукава халата, спускаюсь обратно до запястья.
— У меня. Я тебе сразу сказал, — целую в плечо через шелковистую ткань.
Юлька снова вздрагивает, будто боится моих прикосновений.
